Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 72)

А старик Дерримен, которому в ту ночь удалось так удачно скрыться от своего преследователя, стал недосягаем для него навсегда. На заре какой-то землекоп, направляясь на работу, заметил старика эсквайра на лугу неподалеку от его усадьбы: он стоял, опираясь на изгородь, и, казалось, был погружен в созерцание ручейка, протекавшего по ту сторону ограды. Подойдя ближе, землекоп обратился к нему с приветствием, но дядюшка Бенджи ничего не ответил. Голова его как-то странно свешивалась на грудь, и все тело обвисло как мешок: казалось, он пребывает в стоячем положении только потому, что ему не дает упасть ограда, через которую он перекинул руки. Вскрытие трупа показало, что бедное измученное сердце дядюшки Бенджи перестало биться, не выдержав всех обрушившихся на него жизненных треволнений, а пуще всего – событий последней ночи. Высохшее тело его было легким, как скорлупа ореха, и походило на скелет цапли, замерзшей зимой на болоте.

Но металлической шкатулки возле него не оказалось. Ее искали неделю за неделей и месяц за месяцем. Обшарили мельничный пруд, облазали старые каменоломни, обыскали все близлежащие рощи, объявили награду, но все напрасно.

Только весной, когда весь дом мельника начали мыть, скрести и чистить сверху донизу, в спальне Энн сняли каминную доску, чтобы заменить выпавшие кирпичи, и там в углублении обнаружили пропавшую шкатулку фермера Дерримена.

Как она там очутилась? Над этим все немало ломали себе голову. Энн вспомнила, что в ту ночь, когда между Фестусом и его дядюшкой разыгралась сцена, свидетельницей которой ей довелось стать, она, поднявшись к себе в комнату, обнаружила на ковре следы чьих-то башмаков, а мельник вспомнил, что кто-то наследил тогда и на лестнице. Объяснение тайны, как видно, сводилось к следующему: покойный дядюшка Бенджи никуда не побежал со своей шкатулкой, а, выйдя из дома через парадную дверь, тут же, чтобы запутать след, вошел обратно в дом через черный ход, спрятал шкатулку в комнате Энн – там, где ее и обнаружили, – а затем не спеша направился домой, следуя по пятам за своим племянником и рассчитывая, должно быть, рассказать Энн на следующий день о своей проделке: намерение осталось невыполненным из-за его внезапной кончины.

Дела покойного мистера Дерримена вел кастербриджский поверенный, и Энн передала ему шкатулку из рук в руки. В шкатулке было обнаружено завещание дядюшки Бенджи: старый чудак назначал Энн своей единственной душеприказчицей и завещал этой молодой особе все свое движимое и недвижимое имущество за исключением пяти маленьких домиков с земельными участками на одной из глухих улочек Бедмута, которые переходили в собственность его племянника Фестуса, что должно было обеспечить последнему безбедное существование, не оставляя места для транжирства. Усадьба же Оксуэлл-холл с ее решетчатыми окнами, аркадами, растрескавшимися зубчатыми стенами, грязным двором и заросшим сорняками садом вместе со всем прочим имуществом поступала во владение Энн Гарленд.

Глава 41

Джон уходит в ночь

В эти полные треволнений дни Джон Лавде почти не показывался на мельнице. После возвращения Боба под отчий кров – возвращения, которому споспешествовал сам Джон, и только он, – его миссия, казалось, была окончена.

Но как-то в полдень, в те дни, когда Энн еще не успела изменить свой жизненный уклад, согласно неожиданно изменившимся обстоятельствам, лейтенант Боб довольно стремительно вошел в комнату. Он только что вернулся из Бедмута и тут же объявил как громом пораженным членам своего семейства, что энские драгуны получили приказ присоединиться к войскам сэра Артура Уэлсли на Пиренейском полуострове.

Это известие глубоко взволновало всю семью. Все уже привыкли к тому, что Джон находится поблизости – то в лагере, то в казармах, – и позабыли даже думать о том, что он может быть отправлен на фронт; теперь же все невольно задумались над тем, почему Джон после возвращения брата стал так редко заглядывать на мельницу. Впрочем, особенно долго предаваться раздумьям не приходилось, если они хотели устроить Джону подобающие проводы, ибо это должно было произойти в тот же вечер, поскольку полк отправлялся в поход на следующий день. Наспех приготовили прощальный ужин, и вскоре появился Джон.

Он был несколько задумчив и, быть может, чуточку более бледен, чем обычно, но ведь тут могла сказаться просто усталость, ибо ни малейших признаков уныния или печали заметно не было. Когда утром он проходил через город, с ним случилось маленькое забавное происшествие. Он шел мимо какой-то церкви, и в это время оттуда вышла свадебная процессия, и он увидел, что жених – Фестус Дерримен, а невеста – Матильда Джонсон. Заметив трубача, сей дворянин бросил на него торжествующий взгляд, Матильда же лукаво ему подмигнула, словно хотела сказать… Впрочем, бог весть, что она хотела сказать, – трубач не дал себе труда задуматься над этим и прошел мимо, оставив без ответа знак внимания, которым она его наградила.

Вскоре вслед за Джоном на мельницу стали заглядывать его друзья, желавшие тоже нанести прощальный визит. В большинстве это были те самые люди, которые собрались здесь однажды, когда полк раскинул на взгорье лагерь, а Энн и миссис Гарленд, уступив уговорам мельника, почтили своим присутствием его веселую пирушку. Все собравшиеся здесь сегодня были воспитанные, любезные молодые люди, ибо в те дни военная профессия еще не утратила известный налет романтики, как в наше время, когда срок службы сократился, все рода войск перемешались, а баталии стали случайными и короткими; в те дни esprit de corps[2] был еще весьма силен, а долгие годы военной службы накладывали отпечаток мужественного благородства даже на рядовых солдат, делая их желанными гостями в любом доме. Гости же, собравшиеся в доме мельника, были все молодцы как на подбор.

Но в этот вечер они не могли задержаться у него так долго, как в прошлый раз, когда сошлись здесь впервые и при более веселых обстоятельствах. Вскоре наступило прощание, и теперь они уже прощались не в шутку, а всерьез, ибо на сей раз их отправляли не в казармы в Эксонбери, и все долго с чувством пожимали и трясли друг другу руки.

– А ты подойдешь попрощаться с этими беднягами? – спросил Боб Энн, которая стояла несколько в стороне и не принимала участия в этой церемонии. – Они отправляются далеко, и им было бы дорого услышать от тебя доброе напутствие.

Энн, преодолев свою застенчивость, подошла ближе, и каждый из воинов почел своим долгом, пожимая ей руку, сказать несколько любезных слов.

– Прощайте! Вспоминайте нас до тех пор, пока это будет вам приятно, и забудьте о нас, как только это воспоминание начнет вас печалить, – сказал сержант Бретт.

– Доброй ночи! Желаю вам здоровья, благополучия и долгих лет жизни, – сказал ротный старшина Уилс, получая ее руку из руки Бретта.

– Надеюсь, мы еще свидимся с вами, и, верно, вы уже будете женой какого-нибудь достойного человека, – сказал трубач Бак.

– После каждого сражения мы будем пить за ваше здоровье, – сказал седельный мастер сержант Джон, поднося ее руку к губам.

С подобными же прощальными приветствиями подошли к ней и остальные трое солдат, и каждому Энн, слегка краснея, отвечала как могла любезно, желая им благополучного плавания, легкой победы и скорейшего возвращения.

Но увы! Храбрым воинам, которых провожала Энн, пришлось натерпеться немало: битвы и перестрелки, наступления и отступления, изнуряющие походы и болезни ожидали их впереди. Из семи воинов, получивших прощальное напутствие Энн, пять, и в том числе старший трубач Джон Лавде, были убиты в последующие два-три года, и даже кости их остались гнить в чужой земле.

Гости стали расходиться, но Джон немного задержался. Когда все уже вышли в сад и стали обмениваться последними прощальными приветствиями с мельником, миссис Лавде и Бобом, Джон подошел к Энн, которая не вышла из дома вместе со всеми.

– Я думала, что вы заглянете к нам еще разок до отъезда, Джон, – ласково сказала Энн.

– Нет, это невозможно. Прощайте!

– Джон, – сказала Энн, обеими руками сжимая его руку. – Я должна вам кое-что сказать. Вы поступили очень мудро, не потребовав от меня, чтобы я сдержала данное вам слово. Я не могла разобраться в своих чувствах. Благодарность – это еще не любовь, хотя было время, когда я пыталась думать, что это любовь. Вы не будете считать меня безрассудной за это?

– Моя дорогая Энн! – воскликнул Джон с беспечностью, значительно превышавшей его искренность. – Вам совершенно не о чем тревожиться! Все вышло к лучшему. Что такое любовь солдата? Сегодня он здесь, а завтра там! Как знать, быть может, не пройдет и месяца, как вы услышите, что мое сердце покорила какая-нибудь испанка! Таков уж наш удел! Солдат может быть верен не дольше недели… Ха-ха-ха! Прощайте же, прощайте!

Энн не разгадала его притворства, почла, что он рассуждает очень здраво, и улыбнулась в ответ, не подозревая, что прощается с ним навсегда. А Джон, смахнув слезу, вышел из дому и распрощался с отцом, миссис Лавде и Бобом, который сказал ему напоследок:

– Все в порядке, Джон, друг мой. Я уламывал ее так долго, что за это время можно было бы завоевать сердца трех любых англичанок, пяти француженок и десяти мулаток, но сегодня наконец она согласилась через полгода стать моей женой. Итак, прощай, Джон, прощай!