Тома Шлессер – Глаза Моны (страница 17)
– Да, все так и есть. Но король боялся монахинь из-за идей, которые ему не нравились. Они следовали учению богослова Янсения, который скончался в 1638 году, как раз тогда, когда родился Людовик XIV. Янсений проповедовал, что нужно целиком и полностью предаться Богу, и не верил в человеческие силы: ни в то, что человек может действовать по собственной воле, ни во власть одного смертного над другими. Можешь себе представить, каким опасным считали янсенизм Людовик XIV и его преемники на престоле! Они боялись этого учения, потому что оно, во-первых, признавало только власть Бога, а во-вторых, отказывалось видеть в монархе ее земное воплощение. Для короля это было недопустимым вольнодумством, которое следовало опровергать, укрощать и даже преследовать. Другими словами, эти монахини предпочитали королю Господа Бога. Чтобы быть приверженцем янсенизма при Людовике XIV, требовалось немалое мужество.
– И вот эта старая монахиня слева, та, что молится, – наверняка у них главная!
– Эта старая женщина – мать Агнесса Арно, она действительно возглавляла Пор-Рояль. Смотри: мы как будто бы тоже там, в этой келье, вместе с двумя монахинями. На простом деревянном стуле справа лежит молитвенник. Ты могла бы тихонько пройти мимо той, что полулежит, сесть на стул и присоединиться к их молитве.
– Художник был рядом с ними, когда это писал?
– Нет, потому что он не мог бы войти в монастырь. Но он хорошо знал молодую монахиню с бледным, влажным от пота лицом, это Катрин, его родная дочь, его плоть и кровь. Филиппу де Шампань было в то время шестьдесят лет, за долгие годы творчества он создал портреты самых знатных и самых знаменитых людей; например, он единственный получил право написать портрет Ришелье в кардинальском облачении. Ну а на этот раз портретист монархов и вельмож взялся изобразить то, что ему дороже всего на свете, – свою любимую дочь, которая жила вдали от света в янсенистском монастыре Пор-Рояль.
– Потому что он очень редко ее видел, да? И написал ее портрет, чтобы всегда быть с нею рядом?
– Хорошая гипотеза, красивая. Но увы, тут история гораздо более печальная. Осенью 1660 года у Катрин внезапно, без всякой видимой причины, начались страшные боли, правую половину тела парализовало. Она не могла ходить и очень мучилась. В двадцать четыре года превратилась в калеку. Когда Филипп, ее отец, приходил в монастырскую комнату свиданий поговорить с дочерью, ее приносили на руках, как ребенка, и никакое лекарство не помогало. Вытянутые неподвижные ноги девушки на картине – свидетельство паралича, против которого тогдашние врачи были бессильны.
– Бедная! Это так несправедливо.
Анри не ответил. Он чуть не сказал Моне, что врачи часто ошибаются, что сестре Катрин они делали кровопускания, чем невольно усугубили болезнь, но предпочел промолчать и продолжить рассказ.
– Да, но посмотри на этот луч света, который падает на обеих женщин. Это озарение, благодать, как говорят христиане. В картине как бы двойное освещение. Один свет обычный дневной, благодаря которому мы видим очертания предметов и их цвет: желтоватые одежды монахинь, каменные стены, темное дерево стульев, второй же – свет иного мира, неведомого, высшего. В момент благодати для христианина вспыхивает этот божественный свет, примешиваясь к здешнему, земному. Задача всей христианской живописи – показать это, гармонично и убедительно совместить в произведении искусства естественное и сверхъестественное.
– А что тут происходит сверхъестественного?
– Когда врачи отступились и казалось, что все безнадежно, мать Агнесса, та, что слева, решила, что можно спасти бренное тело силой веры. И она стала еще усерднее молиться за Катрин, усилила свое ежедневное бдение. Мы как раз присутствуем при одной из таких молитв 6 января 1662 года.
– И Бог отозвался?
– Да. Вот это здесь и изображено, и не надо быть верующим, чтобы ощутить восторг. Божественный ответ, материализованный в виде мягкого сияния, и есть долгожданное чудо. На другой день, 7 января, к Катрин вернулись силы. Во время мессы она сама встала, пошла и преклонила колени. Извещенный о чудесном исцелении Филипп де Шампань был несказанно счастлив и немедленно начал писать вот эту картину, которую задумал как
– Но по-моему, ему надо было изобразить то, что произошло не шестого, а седьмого января! Сам момент чуда, когда сестра Катрин встала и пошла, разве нет?
– Ты рассуждаешь точно так, как художник того времени, и это была бы превосходная картина. Не хочу тебя обидеть, но такое решение было бы слишком банальным, ожидаемым. Ведь от художника обычно требуют, чтобы он запечатлел нечто наиболее наглядное и поучительное. Ну а Филипп Шампанский пренебрег этим правилом и поступил вопреки обыкновению. Он выбрал более тонкий подход и показал внешне непритязательный момент, избегая ярких красок и обходясь оттенками белого, серого и черного цветов. Такая сдержанность соответствует дорогому янсенистам духу покорности Богу и контрастирует с помпезной пропагандой власти монарха.
– Так значит, всегда надо верить в чудо?
– Таков смысл картины. Причем самое замечательное тут то, что Агнесса верила в чудо для Катрин больше, чем сама Катрин – для себя.
Мона со смехом сложила и воздела руки в пародийной молитве и, не успев разжать руки, снова взглянула на картину:
– Ой, Диди, а что это лежит у Катрин на коленях?
– Молодец, что заметила. Трудно сказать. Латинская надпись в левой части картины рассказывает историю Катрин, но об этом предмете ничего не сказано. Скорее всего, это коробочка, где хранилась святая реликвия, например, частица тернового венца Иисуса – ну, или так считалось, – которому приписывалась целительная сила.
Эта реликвия, как Анри прекрасно знал, прославилась тем, что за несколько лет до случая с Катрин сотворила еще одно чудо. В 1656 году племянницу Блеза Паскаля вылечил приложенный к больному глазу тот самый шип тернового венца. Но этого дедушка внучке говорить не стал, слишком прямая получилась бы аналогия…
А Мона наконец разжала руки и вошедшим в привычку жестом стиснула свою ракушку-талисман, будто хотела его раздавить.
11. Антуан Ватто. В веселье есть своя печаль
Заржал весь класс, прыснула даже мадам Аджи. Она только что объяснила ученикам, что означает слово “всеядный”, и записала его на доске, но Диего на доску не взглянул, а слушал невнимательно, поэтому услышал “псеядный” и решил, что медведи, шимпанзе, лисы, кабаны и даже белки, крысы, ежи и сам человек питаются псиной, то есть поедают собак! Он высказал вслух свое возмущение и отвращение, чем страшно всех развеселил. Со всех сторон посыпались насмешки, под их градом Диего расплакался. Мадам Аджи поняла, каково ему. И когда Жад стала злорадно передразнивать его, резко ее одернула:
– Ну всё, хватит!
Все замолчали, слышно было только, как сопит Диего.
На последнем уроке класс по жребию разбился на пары, каждая пара должна была делать общий проект – большой и красивый макет чего угодно, по выбору. Всего в классе тридцать три ученика. Мона быстро рассчитала: шанс на то, что ей выпадет Лили или Жад, – один к шестнадцати. Она поверила в этот шанс, и – чудо! – ей досталась Лили. А Жад не повезло: она вытянула бумажку с именем Диего, который тут же закричал:
– Мы сделаем макет Луны!
Жад, которой хотелось непременно сделать макет своей комнаты, идея Диего и его восторженный возглас разозлили, так что она непроизвольно скривилась. Ей было вдвойне обидно: и оттого, что ей так не повезло, и оттого, что подруги оказались более удачливыми.
– Все будет хорошо, Жад, – утешала ее Мона. – Надо только поверить. Диего большой выдумщик, макет Луны – это здорово!
– Хорошо тебе говорить, – огрызнулась Жад, – твоя напарница Лили. И пофиг, что мне до конца года мучиться с этим
Еще совсем недавно Мона могла бы посмеяться над горем Жад, но теперь другое дело.
– Ничего, давай вместе подержимся за мой талисман, – сказала она.
Жад перестала сердиться и, немного поколебавшись, ухватилась за талисман Моны, а та накрыла своей рукой руку подруги.
“Эх, тут, конечно, есть на что посмотреть!” – думал Анри, проходя мимо огромных батальных полотен Шарля Лебрена. Яростные схватки, вставшие на дыбы лошади, воздетые мечи и перекошенные лица воинов – все это напоминало ему его собственные военные репортажи. Только у Лебрена все сражения были крайне опрятными: ни крови, ни вспоротых животов. Однако надо было выбирать то, что будет полезно глазам Моны, и Анри, минуя помпезную живопись эпохи Людовика XIV, подвел внучку к картине, написанной при Регентстве, в тот исторический момент, который был ему особенно мил как время передышки, когда общественный организм, перенапрягшийся и уставший от блеска “короля-солнца”, мог несколько расслабиться, отдохнуть, воспрянуть. И поплакать…