Том Светерлич – Завтра вновь и вновь (страница 5)
Водитель едет по Карсон-стрит, и несколько таких же, как я, сходят и прогуливаются среди света и людей, чтобы вспомнить, каково здесь было субботним вечером. Сегодня посетителей в Архиве больше обычного – в десятилетнюю годовщину выжившие окунаются в воспоминания. Бары набиты людьми, нежащимися в синеватом освещении от плоских экранов – показывают матч по американскому футболу. Это повторный показ, но зрители радуются, как в первый раз, будто не знают, кто проиграл. На Карсон-стрит плотная толпа, как обычно, но я остаюсь в автобусе и смотрю на проплывающую мимо улицу, гляжу на знакомые заведения, куда мог бы зайти и встретиться с друзьями, словно ничего не случилось, словно они еще живы, еще здесь. «Накама», паб «Пайпер». Около Семнадцатой автобус останавливается, и входят новые пассажиры. Настоящие люди, другие выжившие. Мы переглядываемся, гадая.
Я еду по маршруту 54С дальше на восток, между развилкой рек, до Шейдисайда. Иду по Эллсворт-авеню мимо особняков и ухоженных лужаек – это дома мертвецов, все их жильцы мертвы. Тенистые деревья, вереница машин, стоящая перед светофором на Негли-авеню. И сразу за перекрестком указатель на супермаркет «Юни-март». Я покупал здесь молоко. На полках – слишком дорогие крупы, растворимый кофе, печенье и аспирин.
Здесь продавали «Плейбой» и «Пентхаус», уже после того, как стало трудно найти настоящие журналы, но в «Юни-март» они лежали в пластиковых сетках, вместе с журналами о моде и знаменитостях, журналами с фотографиями девушек и автомобилей, все обернуты в целлофан. Мне бы хотелось их полистать. Побродить по проходам, вдохнуть запах истекающих соком хот-догов и вонь хлорки в туалетах, посмотреть, как с шипением вытекает из бумажного стаканчика ярко-красный лимонад… Но не сейчас, не сейчас.
Многоквартирный дом в георгианском стиле, с черными чугунными воротами. Здесь я жил. Новый слой записи. Пахнет свежепокошенным газоном и автомобильными выхлопами, жареными блюдами из ресторанов в нескольких кварталах отсюда, на Уолнат-стрит. Я здесь. Еще один слой записи. Каждое дерево снабжено табличкой: «вяз американский», «тополь белый», подсвечена табличка «береза повислая», а у земли – «лилия», «тюльпан», и так подписан каждый цветок, со ссылками на Википедию, академическую базу знаний и ботсад. На насекомых тоже движущиеся смарт-теги, чуть дальше – муравейник со ссылками на статьи.
Я здесь…
На Эллсворт тротуар усыпан листьями гингко, растоптанные ягоды превратились в склизкую кашу. Я вбегаю во двор дома, вдоль дорожки стоят каменные скамейки, двойную входную дверь обрамляют колонны. Новый слой. Запах ярко-розовых пионов, цветущих в больших кашпо в греческом стиле. Пол в вестибюле покрыт черно-белой плиткой, висят латунные почтовые ящики для каждой квартиры, еще здесь декоративный камин с резной каминной полкой. Все так реально. В зеркале над камином – мое отражение, но мне не хватает смелости посмотреть. Турецкий ковер на главной лестнице потерт и пропах сигаретным дымом. Скрипят лестницы и половицы. Пожарные выходы и коридоры тускло освещены. В дальнем конце коридора светится значок «Выход», там окно с тюлевыми занавесками. Я здесь. Квартира двести восемь.
Я здесь…
Перед дверью в квартиру часть стены покрыта смарт-тегами, мелькают лица прежних жильцов двести восьмой, фото из водительских прав и студенческих билетов, данные из переписи населения и ссылки на профили в «Фейсбуке».
Смарт-теги исчезают, загружается мой профиль. Я шагаю в прихожую своей прежней квартиры. Кремовые стены и сверкающие полы из светлого дерева. Узкая встроенная кухня и маленькая ванная, в ней покоцанная плитка и раковина с отдельными кранами для горячей и холодной воды. Радиаторы кашляют и гудят. Я снимаю пальто и ботинки. Мебели у нас было немного, только диван из «Икеи», книжные полки и пара деревянных икеевских стульев, которые мы покрасили в красный. Полки заставлены поэтическими сборниками и рукописями, которые мне прислали на рассмотрение. Я так их и не прочел, да уже и не прочту.
Футах в пятидесяти от дома в ложбине проходит железнодорожная ветка. Когда мы только въехали, то ненавидели поезда, но потом привыкли к железной колыбельной качающихся вагонов, проезжающих под окнами каждую ночь. Я скучаю по ним, боже мой, как же я по ним скучаю. Спальня обставлена скудно – только матрас с подушками и изголовьем, простыни скомканы в беспорядке. Два комода, купленных по дешевке в детском отделе. Телевизор с DVD-плеером. Я раздеваюсь. Ложусь рядом с ней, обнимаю ее и жду усыпляющую песню поездов. Я вдыхаю запах ее волос. Спускается ночь.
17 ноября
– Меня зовут Доминик… Я здесь из-за проблем с Начинкой и всякое такое. Я пережил Питтсбург. Я пытаюсь усилить ощущения при погружении, поэтому оказался здесь еще и из-за наркотиков, но это считается вторичной проблемой.
– Здравствуй, Доминик, – говорят все хором.
Руководитель группы сидит под часами. Стены тошнотворно зеленого цвета. На доске написано: «То, что позади нас, и то, что впереди нас, пустяк по сравнению с тем, что находится внутри нас. Ральф Уолдо Эмерсон»[8]. Остальные сидят полукругом на складных стульях, уставившись на меня, под флуоресцентными трубками их лица выглядят белыми, с резкими тенями. Некоторых уже начинает корежить, они теребят в потных ладонях сигаретные пачки и зажигалки.
– Доминик, твоя очередь выступать. Можешь говорить свободно все, что у тебя на уме. Расскажи нам о своем горе. Как ты справляешься? Вставать необязательно.
– В основном я на экстази. Пробовал разные стимуляторы, метамфетамины, аддерал, дексидрин и ЛСД, но они хуже, из-за них при погружении у меня иногда случаются приступы паранойи.
Я невзначай стал спецом по стимуляторам, знаю, как упороться так, чтобы иллюзия выглядела реальностью, и ненавижу себя за это, ненавижу, с какой легкостью перечисляю все дерьмо, которым закидывался, и как быстро могу каталогизировать его эффекты. Я никогда таким не был, то есть раньше никогда таким не был, Тереза не узнала бы человека, в которого я превратился.
– Могу описать свой позавчерашний день, – говорю я. – Я принял экстази в KFC в смеси с таблеткой под названием «валентинка» и потерял над собой контроль. Полиция подобрала меня, когда я бродил по Дюпон-Сёрклу, а я даже этого не помню. Из-за меня образовалась пробка, я нарушил общественный порядок, уже в пятый раз. Меня арестовали и доставили в больницу. Там мне очистили кровь. Сделали диализ с допаминовыми стимуляторами и проапгрейдили Начинку, чтобы скорректировать мои навязчивые желания.
«Принудительная помощь», так это называется. Там два десятка коек и медбратья с крепкими руками, способные утихомирить буйных. Пациент на соседней койке блевал сгустками крови, бог ты мой… Меня опутали трубками, подсоединили к аппарату. Я сдался, прекратил сопротивляться. По моим венам разлились лекарства. Я не чувствовал процедуру диализа, только слышал жужжание аппарата, очищающего мою кровь и направляющего ее обратно к сердцу. Я осмотрелся. Больница. Со мной что-то случилось? А пока героин из валентинки Твигги выходил из тела, я еще смаковал последние обрывки воспоминаний о Терезе и Питтсбурге. Начинка перезагрузилась, и вся моя личность обнулилась, все настройки учетной записи слетели к чертям. Медбратья впрыскивали лекарства и измеряли мои реакции, настраивая Начинку, пока я не стал чувствовать себя как положено. Я излечился от пагубных пристрастий.
– Абсолютно здоров? – спрашивает руководитель группы.
– Абсолютно здоров, но из-за героина меня обвинили в злоупотреблении наркотиками и приговорили к восьми годам тюрьмы, хотя исполнение приговора отсрочили в обмен на включение в программу по реабилитации в коррекционном центре. Я потерял работу.
– Почему?
– Моему боссу выкрутили руки из-за обвинения по тяжкой статье. Но думаю, он все равно уже терял терпение. Он позвонил и сказал, что я больше у него не работаю. Я пытался возражать…
– А теперь ты с нами, в группе по поддержке тех, кто пережил потерю в Питтсбурге, людей с посттравматическим расстройством.
– Комиссия коррекционного центра постановила, что я должен сменить врача и пройти годовую программу коррекционного центра, прежде чем мое дело будет пересмотрено. Клиника была переполнена, так что я записался в амбулаторную группу.
– Надеюсь, мы сумеем помочь тебе двигаться к поставленной цели.
– Раньше у меня не было таких головных болей, – сетую я. – Не могу сосредоточиться.
– Это от проводки, – говорит другой пациент – кажется, Джейсон. Или Джейден. Никак не могу вспомнить его имя. – Если у тебя не АйЛюкс, она горит и поджаривает мозги. – Он почесывает собственный исполосованный хирургом скальп. – В мозгу появляются опухоли…
– Спасибо, но никаких перекрестных разговоров на встречах, – прерывает его руководитель группы.
Он коротышка с лицом землистого цвета и прилизанными гелем редеющими волосами, не способными скрыть извивающиеся червями белые шрамы Начинки. Здесь все ему подчиняются. Когда он улыбается, глаза остаются бесстрастными. У него тихий голос. Во время встреч Начинка не работает из соображений приватности, руководитель включает брелок с файрволом, блокирующим соединение с сетью. Мы можем доверять друг другу, заверили меня.