Том Светерлич – Исчезнувший мир (страница 25)

– Я не могу остаться на ночь, – сказала я. – Завтра еду с подругой на поминальную службу. Она заберет меня утром…

Нестор поцеловал меня в лоб. Он не выпустил меня и вдохнул запах моих волос.

– Буду по тебе скучать.

– Это всего на несколько дней.

К ночи небо прояснилось, и показались звезды, но не то невыразимое сияние из детских воспоминаний. Горизонт вспыхнул, совсем чуть-чуть – световое загрязнение, свет, мешающий свету.

Николь заехала за мной, после позавчерашней ночи мы больше не виделись. Она ускользнула утром, пока я еще спала, оставив записку с извинениями и благодарностями за свитер. А теперь еще один акт раскаяния – она купила мне кофе и круассан на завтрак и кое-что в дорогу.

– Отлично выглядишь, – сказала Николь. – Никогда не видела тебя приодетой.

Я купила телесно-розовое платье в «Авалоне». Сидело оно как влитое, отличный крой, с черным ремешком на талии.

– Ты тоже хорошо выглядишь, – ответила я. Николь безо всяких усилий смотрелась элегантно в синем пальто и белом льняном платье. – Я думала, ты носишь только форму медсестры.

Мы выехали из Вашингтона на юг, в Западную Виргинию, дом свекрови Николь стоял посреди фруктового сада в Маунт-Сионе. Мы ехали по проселочным дорогам, остановились на заправке, единственный туалет находился в пристройке из шлакоблоков. Я гадала, что помнит Николь из событий той ночи, сожалеет ли, что столько выболтала. Она была молчаливей обычного, а может, я просто это вообразила, может, она просто сова. Она включила музыку, чтобы заполнить тишину, повозилась с аудиосистемой и поставила диск. Я смотрела на парящих птиц, седлающих ветер.

– Все в порядке? – спросила Николь. – Ты что-то побледнела.

– Я… да, наверное. А там будут те, ну, которые…

– Давай не будем об этом говорить, – сказала Николь. – Просто забудь об этом, ладно?

Я гадала, чьи лица я там увижу – может, других астронавтов, которые, как и Мерсалт, считаются пропавшими без вести, но на самом деле живы, вернулись из мертвых. А Николь каким-то образом стоит в центре. Она мягко, но зычным голосом подпевала: «Черный – цвет волос моей любви». Трудно отделить ее от прошлого, которое я не вполне понимала. Небо усеяла стайка скворцов, они разворачивались и меняли направление, как обладающая разумом туча.

– На службу тебе не стоит ходить, – сказала Николь. – Там будет только семья. Не знаю, кто потом вернется домой, но кто-нибудь наверняка.

Мы свернули с основной дороги на частный подъездной путь и покатили между рядами фруктовых деревьев, некоторые были больны или засохли, но большая часть в пышном белом цвету, лепестки лежали на траве, как весенний снег. Дом с остроконечной крышей и двумя каменными дымоходами стоял на небольшой возвышенности. На дальнем конце холма находился амбар с такой же остроконечной крышей, к нему прилегал навес. Ни дом, ни амбар не были покрашены, оба стали серого цвета старого дерева, а лужайка высохла и побурела. Николь припарковалась у амбара.

– Такая красота, Коль, – сказала я. – Ты часто сюда выбираешься? Тут так спокойно.

– Никогда, – ответила Николь. – Почти никогда.

В доме были просторные комнаты с деревянными полами. Подоконники уставлены старинными бутылями из цветного стекла, отбрасывающими радужные блики на стены. На кофейном столике – несколько предметов в память о покойном: фотоальбом, американский флаг в треугольной коробке, карманные часы на бархатном шнурке. Над каминной полкой висела старая винтовка, годов 1800-х, а то и раньше, на дуле болтался мешочек с порохом. Я сразу задумалась, сколько бы выручил за нее Нестор. Дом наполняли ароматы тушащегося рагу и свежего хлеба.

– Мисс Эшли? – позвала Николь.

– Коль, – откликнулся женский голос. – Сейчас выйду!

Женщина оказалась крепкого сложения, с седыми волосами в косичках, широкими скулами и пышной, мягкой, как зефир, шеей.

– Вот и ты, – сказала она и с силой сжала Николь, хотя и опиралась на трость. – Ты прямо из рук выскальзываешь, Коль. Кожа да кости. – Когда Николь представила меня, мисс Эшли пожала мне руку и сказала: – Кортни, как удачно мы встретились. Гляди-ка, у меня тоже кой-чего не хватает.

Она задрала подол и показала протез.

– Диабет? – спросила я.

– Точно, – сказала мисс Эшли. – У меня была невропатия. Тип два, совершенно внезапно. Я и зрение почти потеряла, но врач назначил мне эти капсулы с наноботами, и я вылечилась. Вы не возражаете против лежанки в кабинете?

– Не возражаю. Спасибо, что приняли.

– Уфф! Все-таки подруга Коль. Шона и Кобб уже разместились в свободной спальне. А другие – в гостинице, ближе к Спенсеру.

Кобб. В одном доме с ним, с «морским котиком».

Я отнесла чемодан в закуток, прилегающий к главному дому. Коричневый ковер, тарелки в память о двухсотлетии американской революции в серванте, оружейный шкаф из вишневого дерева на восемь винтовок, но пустой. Из окна открывался вид на широкую лужайку и далекий фруктовый сад. Во дворе, рядом со старинным плугом, оставленным в декоративных целях, на стуле сидела женщина с джутовым мешком и ведром у ног, она лущила кукурузу. Ее волосы спадали медной волной. Наверное, это Шона, решила я. Я наблюдала, как она разделывается с кукурузой, отдирая листья и волокна. Она была в камуфляжных штанах и плотно натянутой на груди термотолстовке с длинными рукавами. Несмотря на спортивное сложение, с кукурузой она явно чувствовала себя не в своей тарелке. Наверное, именно такие девушки покупают розовые дробовики.

В дверь постучала Николь.

– Тебе подходит? – спросила она. – Удобно?

– Ага, – ответила я, осматривая комнату и раскладной диванчик. – Прекрасно подойдет.

– Мне придется тебя оставить на некоторое время. Мы с мисс Эшли хотим встретиться кое с кем из родни. Вернемся к ужину. Нас отвезет Кобб.

– Ладно, – сказала я. – С тобой все будет в порядке?

Она наверняка подумала, что зря меня привезла.

– Все будет хорошо, – сказала Николь. – Слушай, насчет того, что я тогда болтала. Не знаю, что я там наговорила. Я точно не помню, но уверена, что я была…

– Я понимаю, Коль. Я тоже пила и слабо помню.

– Эти люди – моя семья, – сказала она. – Со мной все будет в порядке. Они хорошие люди.

Мы выпили кофе за кухонным столом, пока Николь ждала мисс Эшли. По лестнице прогрохотали тяжелые шаги. На кухню вошел гигант, выше меня на целую голову и широкоплечий, пиджак был плотно натянут в рукавах и на спине. Он был мускулистым, но с возрастом слегка обрюзг, как все качки. Он был похож на откормленного скандинава, явно за пятьдесят, если не больше, белобрысые волосы пострижены по-армейски коротко и переходили в тонкий пух на розоватых складках затылка. Глаза были близко поставлены, один слегка выше другого – глаза дурачка, как многие бы подумали, но я увидела в них нечто звериное.

– Кто это? – спросил он, заметив меня.

– Кортни Джимм, – ответила я, и мы пожали друг другу руки. Моя ладонь в его выглядела, как завернутый в кусок мяса лепесток.

– Моя подруга, – пояснила Николь.

– Джимм, – повторил он. – Ясно. А я Кобб.

– Кобб.

Ему, похоже, понравилось слушать, как повторяют его имя. Он улыбнулся, скосив глаза. Я представила, как он убивает Мерсалта, представила, как он убивает девушку, представила, как убивает ее голыми руками, выжимает из нее жизнь, ломает ей шею.

– Мы скоро вернемся, – сказала Николь.

Я смотрела, как они уезжают, пикап Кобба поднимал облака пыли на длинной проселочной дороге. Я бродила по дому одна, по скрипучим половицам. На верхнем пролете лестницы висел абажур из розового стекла. Я нашла спальню, где поселили Николь, и задумалась, не в этой ли комнате вырос Джаред Байтак. Если и так, то все его следы исчезли. Белые стены и еще более белый прямоугольник на месте картины.

Я спустилась вниз, открыла фотоальбом на мемориальном столике. Он назывался «Материнская любовь никогда не угаснет». Школьные фото Джареда Байтака. Мне подумалось, что он выглядит трудным ребенком, но мисс Эшли сохранила все табели, он получал только пятерки. Там был снимок с выпускного, потом из колледжа. Степень по химии в штате Пенсильвания. Я перевернула страницу и увидела фотографию четверых мужчин: Джареда Байтака обнимает обнаженный по пояс мускулистый Кобб. На этом фото был и Патрик Мерсалт, он курил сигару, но четвертого я не узнала. Почти такого же роста, как Кобб, но худой, с ореолом золотисто-рыжих волос и с лицом, как у мертвеца, впалыми щеками и выпирающими скулами. Он приоткрыл рот, обнажив зубы. Взгляд был затуманен.

– Ты не должна это смотреть.

Я вздрогнула и закрыла альбом.

– Я не хотела, – сказала я, оборачиваясь. В дверях стояла Шона. – Прости, любопытство разобрало.

– Я не сержусь, – сказала Шона, – но им не понравится, что ты роешься в их вещах. Мисс Эшли не стоило это тут оставлять.

Она была моего возраста или на несколько лет моложе, около тридцати. Когда она откинула волосы назад, я ощутила что-то вроде дежа-вю, как будто я уже видела и ее, и этот жест. Я заметила татуировку на ее левой ладони, черный круг с изогнутыми спицами.

– Я просто хотела узнать, как выглядел Джаред, – сказала я.

– Идем, давай выйдем наружу. Я покажу тебе сад.

Тропинки вели по саду к дороге. Цветущие деревья каждый год прихватывали поздние заморозки, и некоторые лепестки побурели и опали. В основном здесь были яблони и груши, пока что никакого урожая, но Шона пылко рассказывала, как чудесно гулять здесь летом и собирать плоды для пирогов. Мой разум блуждал, я думала о Ньоку и о его корабле, «Кансере». Корабль отправился в Глубины времени, и я размышляла, побывал ли там и «Либра». Я размышляла о том, каким образом «Либра» сумел вернуться, причем так, что никто не заметил, или же корабль и не стартовал.