Том Шиппи – Дж. Р. Р. Толкин: автор века. Филологическое путешествие в Средиземье (страница 29)
Как и в случае главы «Совет», любые попытки полностью перечислить все филологические источники вдохновения, из которых черпал Толкин, займут слишком много времени. Поэтому я вкратце опишу здесь лишь три итоговых примера методов его работы.
Начнем с орков. Толкин уже использовал это слово в книге «Хоббит», но там он чаще называл этих существ гоблинами. По мере упомянутого выше выстраивания лингвистических соответствий между Средиземьем и различными историческими периодами слово «гоблин» оказалось неуместным: оно появилось в английском языке относительно поздно (согласно Оксфордскому словарю английского языка, оно впервые явным образом упоминается лишь с XVI века) и, как утверждают составители словаря, по всей вероятности, происходило от слова cobalus, которое использовалось в средневековой латыни; как ни странно, они не попытались связать его с немецким kobold. Толкину же требовалось слово из древнеанглийского языка, и он нашел его в двух составных структурах. Во-первых, в «Беовульфе» он обнаружил слово orc-neas, которое употреблялось во множественном числе и предположительно означало неких «демонов-мертвецов». Во-вторых, он использовал слово orc-Þyrs (на сей раз уже в единственном числе), вторая часть которого происходила из древнескандинавского и означала что-то вроде «великана». Демоны, великаны, зомби — скорее всего, знавшие грамоту англосаксы действительно очень смутно себе представляли, кто же такие орки. Впрочем, примерно те же проблемы были и у них, и у их потомков и с пониманием того, что обозначали слова woses и sigelhearwan. Слово «орки» использовалось в повседневной речи, обозначая нечто страшное и зловещее, но ни с какими конкретными объектами в то время не соотносилось.
Вдохновившись этим словом, Толкин придумал и подробно описал сцены с участием существ, которых оно обозначало (об этом более подробно будет рассказано в следующей главе), и в результате, как и в случае с хоббитами, и само слово, и его обозначение постепенно вошли в наш обиход.
Нечто похожее произошло и с онтами (Ents). Ent — еще одно заимствование из древнеанглийского языка, в котором это слово встречалось относительно часто, но вызывало еще больше вопросов, чем orc и wose. Первая ассоциация, которую оно создает, — это исполинские размеры: в словарях слово ent обычно переводится как «великан», а огромный меч, добытый Беовульфом в логове матери Гренделя, назывался «enta ærgeweorc», то есть произведением онтов. За онтами также закрепилась слава искусных каменщиков. Когда англосаксы обнаруживали дороги и лежащие в руинах каменные здания, которые были возведены еще при римлянах, то называли их «orÞanc enta geweorc», то есть «мастерской работой великанов». Вполне возможно, что Толкин счел первое слово в этой фразе не прилагательным, а существительным, и в результате она стала значить «Orthanc, the ents’ fortress» (Ортханк, крепость онтов). Именно эта судьба у Толкина ожидает крепость Ортханк, которая для последующих поколений людей навсегда останется именно владением онтов.
В то же время главная особенность англосаксонских онтов заключается в том, что они, в отличие от двуглавых великанов эттинов, турсов, эльфов или гномов, производят впечатление существ, которые уже давно исчезли с лица Земли и больше не представляют угрозы: единственное, что о них напоминает, — это разные сохранившиеся артефакты. Толкина заинтересовали их исполинские размеры, связь со словом или названием Ортханк и, что особенно важно, их исчезновение, потому что именно эта судьба ждет все народы Средиземья, не принадлежащие к человеческой расе, и в первую очередь как раз онтов. Идея о связи онтов с деревьями и о том, что они были этакими пастухами лесов, созданиями, которых порождала и поглощала лесная чаща (точно так же как тролли превращались в горную породу, из которой произошли), полностью принадлежала самому Толкину: впоследствии отдельные элементы этой идеи будут признаны «зеленой» идеологией Толкина.
В качестве последнего примера можно привести Кветлориэн. Толкин прибегает к целому ряду инструментов, чтобы создать у читателя образ волшебного мира Кветлориэна (о некоторых из них мы еще поговорим позднее), но про одно можно сказать наверняка — он вновь прибегает к традициям, по-своему переосмысляя и дорабатывая древние легенды. Об эльфах содержится немало упоминаний и в древнескандинавском, и в древне- и среднеанглийском языках, и даже в современном английском, на котором говорим мы: судя по всему, им повезло гораздо больше, чем другим древним мифическим созданиям, и память о них сохранилась через века. Одной из таких укоренившихся легенд, дошедшей до наших дней не в последнюю очередь благодаря балладам Томаса Лермонта, является история о смертном, попавшем в царство эльфов.
По легенде, смертный оказывается в гостях у эльфов, проводит там одну или несколько ночей, развлекаясь и танцуя на балу, а когда выходит и возвращается обратно, то обнаруживает, что стал чужим у себя на родине: все, кого он знал, давно умерли, а о нем самом сохранились лишь смутные воспоминания как о человеке, который пропал в царстве эльфов. Получается, что время у эльфов течет гораздо медленнее, чем у людей. Или все же гораздо быстрее? Ведь с эльфами связано еще одно верование, которое гласит: когда играет эльфийская музыка, все вокруг замирает. В датской балладе «Эльфийский холм» (Elverhøoj) прекрасная эльфийка поет: «Быстрая река, что прежде стремительно катила свои воды, теперь замерла, и рыбки, которые плескались в ней, лишь качают плавниками в такт». С легкостью допуская, что древние переписчики неправильно записали то или иное слово, и охотно исправляя их предполагаемые ошибки, Толкин не был склонен считать, что они переврали полностью всю историю только потому, что она, на первый взгляд, была лишена логики. Его задача как раз и состояла в том, чтобы вернуть утерянную логику на место. Кветлориэн в каком-то смысле представлял собой синтез этих двух тем — «ночи, которая длилась целый век» и «застывшего течения реки». Толкин пишет про Хранителей, что «никто после не мог сосчитать, сколько дней и ночей пробыли они в Лориене». Но когда они наконец покинули царство эльфов, Сэм был очень озадачен при виде луны: «Луна ведь у нас одна, что в Шире, что еще где-нибудь. То ли она с пути сбилась, то ли я — со счета». Он задается вопросом: «Это что же получается? Были мы в Лориене или не были? Или там время вообще не считано?» Фродо соглашается с ним и высказывает предположение о том, что там «все еще пребывает время, которое во всех остальных местах давно прошло».
Однако Леголас, который принадлежит к народу эльфов, дает более сложное объяснение произошедшему, пытаясь донести до друзей то, как это выглядит глазами эльфа, а не человека (об этом ничего не говорится ни в одной древней летописи):
«Время нигде не стоит на месте. Но в разных местах ход его неодинаков. Для эльфов мир тоже меняется, причем меняется и медленно, и быстро. Быстро потому, что сами эльфы почти неизменны, события и времена летят мимо, мало задевая их, — в этом печаль эльфийского народа. А медленно потому, что эльфы не считают уходящих лет. Смена времен года — только рябь для них, вечно бегущая по поверхности реки времени».
Слова Леголаса совершенно логичны с точки зрения бессмертного существа. Из них также понятно, почему простые смертные, оказавшиеся в мире, где течет эльфийское время, не могут понять, быстро оно проходит или, наоборот, медленно. Все эти истории про эльфов верны, а внутренние противоречия в сумме как раз и образуют сложный и более непредсказуемый образ эльфийского царства, которое одновременно ничуть не похоже на все остальные миры и при этом зиждется на древних традициях.
Культурные параллели: всадники Ристании
К концу тома «Хранители» темп повествования начинает ускоряться, а сама история обретает более четкие очертания. Сперва Селербэрн рассказывает Фродо и его спутникам о том, как выглядит местность, по которой им предстоит двигаться: «Примерно в этом месте в Андуин впадает Энтова Купель[46], берущая начало в Лесу Фангорна на западе». Затем то же самое делает и Арагорн: «А мы-то еще в средней полосе — у северной границы Ристанийской державы, которая проходит по реке Кристалинке».
Затем, в первой книге тома «Две твердыни», мы стремительно знакомимся с множеством новых персонажей — ристанийцами, урукхайцами, онтами и Саруманом.
Нельзя не обратить внимание и на то, что в соответствии с тщательно задокументированной самим Толкином хронологией событий, с которой можно ознакомиться в Приложении B, действие первой книги романа (с момента прощальной вечеринки Бильбо и до прибытия Фродо в Раздол) занимает семнадцать лет, второй — уже три месяца (с 20 ноября 3018 года до 26 февраля 3019 года), а в третьей и четвертой все события разворачиваются за десять и пятнадцать дней соответственно. Ускорение темпов повествования, возможно, связано с появлением на страницах романа конников Ристании. Даже к тому моменту, когда была написана значительная часть «Властелина колец», Толкин еще не имел ни малейшего представления о том, что в его истории вдруг появятся ристанийцы, или мустангримцы. Но их приход, судя по всему, во многом упростил стоявшие перед ним задачи: когда Толкин придумывал этот народ, в его распоряжении имелось множество материалов для вдохновения.