Том Шиппи – Дж. Р. Р. Толкин: автор века. Филологическое путешествие в Средиземье (страница 17)

Столкновение манер поведения

Пожалуй, больше всего Толкину пришлось попотеть, придумывая, как избавиться от Смога. Древние источники ему не слишком помогли. Сын Одина Видар убивает волка Фенрира, наступив ему на нижнюю челюсть, схватившись за верхнюю и разодрав его пополам. В Средиземье вряд ли нашелся бы кто-нибудь, способный повторить этот прием. «Удар снизу», который применил Сигурд в схватке с Фафниром, слишком характерен, чтобы можно было использовать его еще раз, а для воспроизведения жертвенного подвига Беовульфа, унесшего чудовище с собой в могилу, пришлось бы ввести в повествование «воина» — персонажа, который постоянно проявлял бы свою неоспоримо героическую натуру и которого было бы сложно вписать в общество, окружавшее Бильбо. Толкин прибегнул к своему излюбленному средству — анахронизму — в лице Бэрда.

В каком-то смысле Бэрд действительно происходит из древнего героического мира. Он гордится своим предком Гирионом, властителем Дейла. Он восстанавливает монархию в Озерном городе, который до этого, судя по всему, был своего рода торговой республикой. Доказательство его происхождения — унаследованное оружие, с которым он разговаривает так, будто оно обладает разумом и тоже желает отомстить за гибель своего прежнего хозяина: «Черная стрела! <…> Я получил тебя от отца, а он — от своих предков. Если ты в самом деле вышла из кузницы истинного короля Под Горой, то лети вперед и бей метко!» И, конечно же, именно эта стрела, пущенная Бэрдом, но направленная дроздом, а в конечном счете — хоббитом Бильбо, и убивает дракона, почти как у Сигурда или Беовульфа.

Однако по большей части, вплоть до последнего выстрела, гибель Смога обставлена в гораздо более современном ключе. Прежде всего, это массовая сцена. Когда в небе впервые загораются отблески изрыгаемого драконом пламени, Бэрд не готовит свои доспехи, как Беовульф, а организует коллективную оборону, словно какой-нибудь офицер пехоты в ХХ веке. По его приказу весь город запасается водой, готовит стрелы и дротики, разбирает мост — это очень похоже на наше рытье окопов, пополнение боеприпасов, создание аварийных групп. Смога встретили укрепленными позициями и залповым огнем, а Бэрд бегал взад и вперед, «подбадривая стрелков, уговаривая бургомистра сражаться до последней стрелы». Это последнее слово указывает на смешанный характер происходящего: обычно в такой ситуации по-английски говорят fight to the last round (сражаться до последнего патрона) — эта фраза пришла из эпохи мушкетеров. Аналогичный случай: «среди горящих руин засела группа лучников». Выражение hold one’s ground (оборонять свои позиции; засесть) — еще одна современная фраза, которая наводит на мысли о штабных картах и о передовой линии фронта. В древнеанглийском ей могло бы соответствовать выражение hold one’s stead, то есть защищать землю, на которой стоишь. На самом деле, вся эта сцена хоть и перенесена в эпоху луков и стрел, но больше напоминает сражение времен Первой мировой войны, в которой участвовал сам Толкин, чем какую-нибудь легендарную битву из Темных веков. И пусть победу в конечном счете приносит конкретный человек с оружием предков в руках, живость этого описания связана с совместными действиями, продуманностью и организованностью — одним словом, с дисциплиной.

В «Дороге в Средьземелье» я уже писал о том, что в XIX веке дисциплинированность идеализировалась как главная из добродетелей Британской империи, и самому Толкину в реальной жизни это качество было не чуждо. В своей лекции о «Беовульфе», прочитанной в 1936 году, он упомянул о тех своих современниках, «что… слыхали о героях и даже видели их своими глазами»[26], наверняка имея в виду свою собственную воинскую службу. Вне всякого сомнения, он с гордостью осознавал, что за время Первой мировой войны высшей воинской награды, Креста Виктории, удостоились семнадцать его однополчан из Ланкаширского фузилерного — больше, чем в любом другом подразделении. Но между современными героями войны и древними героями очень заметен контраст в манере поведения. Последние, например, практически не знакомы с понятием заботы о других людях — в сагах никого не восхваляют и уж тем более не вознаграждают за спасение раненых под обстрелом. Первые (по правилам приличия) не руководствуются личными мотивами и жаждой славы: сегодня, когда мы встречаем такие эпизоды в эпосе или сагах, они кажутся нам нескромными и хвастливыми.

И все же Толкин наверняка задумывался: неужели между ними нет связи, совсем никакой? Или же дистанция между битвами в Темные века и сражениями эпохи Первой мировой войны примерно такая же, как между Горлумом и Бильбо: на поверхности они совершенно разные, но в глубине между ними есть что-то общее? Судя по всему, именно так и получилось с Бэрдом.

Поверхностный конфликт, вызванный различиями в манерах поведения, который помогает прийти к глубокому пониманию единства, в конечном счете является основной темой (и даже основной моралью) «Хоббита». Такой поверхностный конфликт с самого начала используется для создания комического эффекта, например в главах 1 и 2, когда «деловой вид» Бильбо вступает в противоречие с манерой автора и Торина. Бильбо говорит как истинный представитель буржуазного мира, упрямо твердя: «Я также хотел бы подробнее услышать о степени риска, о непредвиденных расходах, о том, сколько времени отводится на все это предприятие, о вознаграждении и прочая, и прочая», — и автор тут же издевательски переводит его деловую речь на нормальный человеческий язык: «Под этим подразумевалось: „Что перепадет мне? И вернусь ли я живым?“». Но Торин превосходит и автора; его послание — настоящая пародия на деловые письма: «Условия — оплата при вручении искомого размером до, но не превышая, четырнадцатой части общего дохода (буде таковой случится). Возмещение путевых издержек в любом случае гарантировано, похоронные издержки ложатся на Кº или на ее представителей (если меры не приняты покойным заранее)». Такие слова и словосочетания, как «оплата при вручении искомого», «доход», «издержки», не использовались и не могли использоваться в Средние века: первое употребление слова profit [в русском переводе — «доход»] в его современном значении зафиксировано в Оксфордском словаре как датированное только 1604 годом. С другой стороны, в современном договоре редко когда встретишь фразу «буде таковой случится» применительно к доходу или осознание того, что похоронных издержек может не быть в том случае, если одна или несколько договаривающихся сторон будут съедены (хотя Беовульф в строках 445–455 одноименной поэмы говорит именно об этом). Даже подпись на послании — «Торин и Кº», — и та видится двусмысленной. Выражения «…и компания» или «…и партнеры» прочно вошли в современный деловой оборот. Но «Торин и К°» — это вовсе не компания с ограниченной ответственностью, но «компания» в самом древнем смысле — спутники, сотрапезники. При этом первом столкновении подчеркнуто взрослая манера общения Бильбо терпит сокрушительное поражение. Его речь помпезна, уклончива и полна самообмана, который гномы легко разоблачают своим осознанием реальных шансов.

После этого, можно сказать, манера поведения начинает раскачиваться туда-сюда, как маятник. Когда путники прибыли в Озерный город, Торин еще не утратил своей напыщенности и с помпой представился как «Торин, сын Трейна, внук Трора, король Под Горой». Фили и Кили удостоились такого же представления: «Сыновья дочери моего отца… Фили и Кили из рода Дьюрина» — но на Бильбо запала уже не хватило: «А это мистер Бэггинс, прибывший с нами с Запада».

Надо отметить, что и сам Озерный город — место столкновения как минимум трех разных мировоззрений: бургомистр демонстрирует осторожный скепсис, прямо как Бильбо в начале книги, а люди помоложе и вовсе не верят в старинные сказки о драконах; этот подход уравновешивается столь же неразумным романтизмом, основанным на неправильно понятых «старых песнях», в которых поется о том, что дракон, может быть, и существует, но бояться его больше не стоит; а между этими двумя позициями находится Бэрд со своей мрачной и непопулярной точкой зрения. Озерный город, куда путешественники попадают в середине повествования, — это еще один преимущественно враждебный образ современности, на фоне которого Торин и другие гномы выглядят одновременно блистательно и реалистично.

Но затем маятник качается в обратном направлении. Когда в начале главы 12 Торин разражается очередной высокопарной речью с эпическим призывом «настало время», рассказчик прерывает ее словами: «Вы уже знакомы со стилем Торина в исключительно важных случаях», — а Бильбо перебивает гнома выступлением, в котором повседневная речь мешается с саркастичным преувеличением: «Если от меня ждут, чтобы я первым вошел в потайную дверь, о Торин Оукеншильд, сын Трейна, да удлинится бесконечно твоя борода… то так и скажите!» При виде сокровищ, которые даже Бильбо наполняют «восторгом», к гномам возвращаются их велеречивость и величавость, но уровень пафоса сдерживается реакцией Бильбо. Кольчуга из мифрила и шлем с драгоценными камнями должны были бы преобразить хоббита еще больше, чем наречение имени кинжалу, но как бы они ему ни нравились, он по-прежнему мыслит реалиями Хоббитона: «Я чувствую себя великолепно… Но вид у меня, должно быть, очень нелепый. То-то потешались бы надо мной дома, Под Холмом. А все-таки жалко, что тут нет зеркала!»