Том Шарп – Флоузы (страница 22)

— Ну что, бедняжка, опять будешь говорить мне, что заработался в конторе, пока не свалился с ног? — говорила супруга. — Ты меня постоянно в этом убеждаешь. Так вот, сегодня вечером я звонила в контору дважды, и там никто не отвечал.

— Я был вместе с Джерри Блондом, архитектором, — ответил мистер Симплон. — Он хотел, чтобы я переговорил с одним клиентом с Кипра, который собирается строить отель. Если не веришь мне, позвони Блонду, он тебе все это подтвердит.

Но миссис Симплон отвергла эту идею.

— Я не собираюсь делать всеобщим достоянием то, что я думаю о твоем поведении, — сказала она. — У меня еще есть гордость.

Локхарт, сидевший в кустах под окном, очень порадовался и ее гордости, и тому, что она отказалась звонить. Локхарт вполне мог сам сделать за нее всеобщим достоянием то, что она совершенно верно думала о поведении мистера Симплона. Интересно, а где же мистер Грэббл? Прежде чем начать действовать, Локхарт решил внимательнее изучить передвижения этого джентльмена. Со всей очевидностью у него случались такие вечера, когда он отсутствовал дома. Надо было установить, когда и почему это происходит. Больше у дома Симплонов делать пока было нечего, и, оставив их продолжать начавшуюся ссору, Локхарт снова вернулся на поле для гольфа. Пройдя мимо дома номер семь, в котором жили Лоури, а потом мимо дома девять — «баухауса», в котором проживал гинеколог О’Брайен, в это время уже улегшийся спать, — Локхарт оказался возле участка дома номер одиннадцать, который занимали Вильсоны. В гостиной на первом этаже горел свет, правда очень слабый, французские окна были распахнуты. Локхарт присел на корточки около семнадцатой лунки и поднял бинокль. В комнате было трое, они сидели вокруг стола, касаясь друг друга кончиками пальцев, а небольшой стол, как заметил Локхарт, вращался. Локхарт с интересом разглядывал происходящее, и его острый слух уловил какое-то постукивание. Вильсоны и их знакомый участвовали в очень странном действе. Время от времени миссис Вильсон задавала какой-нибудь вопрос и стол начинал раскачиваться и стучать.

Локхарт незаметно выбрался со своего наблюдательного пункта и, вернувшись домой, занес в записную книжку то, что Вильсоны были суеверны, как и все другие факты, добытые во время ночной охоты. К тому времени, когда он улегся в постель, Джессика уже давно и крепко спала.

На протяжении следующих двух недель Локхарт проводил все вечера в рейдах по птичьему заказнику и полю для гольфа и собрал обширные досье о привычках, чудачествах, слабостях и неблаговидных делах каждого из обитателей домов на Сэндикот-Кресчент. Днем он бродил по дому и проводил целые часы в мастерской своего покойного тестя, возясь там с огромным количеством проводов, транзисторов и со справочником конструктора-радиолюбителя.

— Не понимаю, чем ты целый день занят, дорогой, — говорила Джессика, которая к этому времени уже перешла из компании по производству цемента в юридическую фирму, специализировавшуюся на делах о клевете.

— Обеспечиваю наше будущее, — отвечал Локхарт.

— При помощи громкоговорителей? Какое отношение они имеют к нашему будущему?

— Большее, чем ты думаешь.

— А этот передатчик, или что это там, — он тоже часть нашего будущего?

— Нашего будущего и будущего Вильсонов, которые живут рядом, — ответил Локхарт. — Где твоя мать хранит ключи от всех домов?

— Ты имеешь в виду те дома, что завещал мне папочка?

Локхарт кивнул, и Джессика принялась рыться в одном из ящиков на кухне.

— Вот они, — Джессика протянула ему ключи, однако заколебалась: — Но ты не собираешься что-нибудь украсть из этих домов?

— Конечно нет, — твердо сказал Локхарт. — Скорее наоборот, я им собираюсь кое-чего добавить.

— Ну, тогда держи, — и Джессика отдала ему связку ключей. — Только, ради Бога, не делай ничего противозаконного. Работая у «Гиблинга и Гиблинга», я поняла, как легко можно попасть в ужаснейшие неприятности. Вот знаешь ли ты, например, что если ты сочинишь книгу и напишешь в ней что-нибудь плохое о ком-нибудь, то этот человек может подать на тебя в суд иск на многие тысячи фунтов? Это называется клеветой.

— Жаль, что о нас никто ничего плохого пока не написал, — ответил Локхарт и добавил: — Если я когда-нибудь примусь за розыски своего отца, нам потребуются многие тысячи фунтов.

— Да, дело о клевете нам было бы очень кстати, правда? — мечтательно произнесла Джессика. — Но обещай мне, что не сделаешь ничего такого, что ввергло бы нас в неприятности, ладно?

Локхарт пообещал, и со всем пылом. То, что он задумал, должно было ввергнуть в неприятности других.

Но пока ему приходилось выжидать. Только через три дня Вильсоны вечером куда-то отправились и Локхарт смог проскользнуть через забор в их сад и затем в дом номер одиннадцать. Под мышкой у него была зажата какая-то коробка. Пробыв на чердаке дома около часа, он вышел с пустыми руками.

— Джессика, лапочка, — сказал он, — я хочу, чтобы ты пошла в мастерскую и подождала бы там пять минут, а затем сказала в этот передатчик: «Проверка. Проверка». Но сперва нажми на эту красную кнопку.

Локхарт снова проскользнул в дом Вильсонов, забрался на чердак и стал ждать. Вскоре в трех громкоговорителях, скрытых под теплоизоляцией из стекловолокна и соединенных с установленным в углу приемником, раздался голос Джессики. Но звучал он как-то загробно. Один из громкоговорителей был установлен над спальней самих Вильсонов, другой — над ванной, а третий — над свободной комнатой. Локхарт послушал, а потом спустился с чердака и вернулся домой.

— Иди спать, — сказал он Джессике, — я недолго. — Затем он устроился перед окном, которое выходило на улицу, и начал ждать возвращения Вильсонов. Они где-то неплохо провели вечер и вернулись в сильно приподнятом настроении. Локхарт дождался, пока у них в спальне и в ванной комнате зажегся свет, и только тогда решил подкрепить их веру в сверхъестественное. Зажав двумя пальцами нос и изменив голос, он зашептал в микрофон: «Я обращаюсь к вам из могилы. Слушайте меня. В вашем доме будет смерть, и вы присоединитесь ко мне». После чего он выключил передатчик и вышел на улицу, чтобы понаблюдать за результатом.

Мягко говоря, результат оказался подобен молнии. Во всем доме вспыхнул свет, и до Локхарта донеслись истерические вопли миссис Вильсон, более привычной к мягкой обстановке спиритических сеансов, нежели к голосам из загробного мира. Прячась в кустах азалии рядом с калиткой, Локхарт слышал, как мистер Вильсон пытался успокоить жену, однако это ему плохо удавалось, поскольку он и сам был явно встревожен и не мог отрицать, что тоже слышал слова о смерти, которая придет в их дом.

— Не говори, что ты не слышал, — истерически рыдала миссис Вильсон, — ты все слышал не хуже меня. Ты был в ванной, и посмотри, что ты наделал там на полу!

Ее муж принужден был согласиться, что и его эти слова несколько вышибли из равновесия и что, в полном соответствии с несокрушимой логикой его жены, беспорядок на полу в ванной комнате находится в прямой связи с услышанным им сообщением, что смерть столь близка.

— Я говорил тебе, нечего было начинать эти дурацкие игры со столоверчением! — шумел мистер Вильсон. — Видишь теперь, что ты натворила!

— Ну конечно, опять я во всем виновата, — рыдала миссис Вильсон. — Ты всегда во всем винишь только меня. А я всего лишь попросила миссис Сафели один разок крутануть этот стол, чтобы посмотреть, действительно ли она умеет это делать, и, может быть, услышать что-нибудь от наших дорогих ушедших.

— Теперь ты все это выяснила, черт побери, — продолжал кричать мистер Вильсон. — А этот голос вовсе не принадлежал ни одному из моих дорогих умерших, это я точно знаю. У нас в семье таких гундосых не было. Никого. И не думаю, что у трупа гайморит развивается от разложения.

— Господи, о чем ты говоришь, — стенала миссис Вильсон. — Одному из нас суждено умереть, а ты — о гробах. И не вылакивай все бренди, я тоже хочу.

— Не знал, что ты пьешь, — сказал мистер Вильсон.

— Теперь пью, — ответила жена и, судя по всему, налила себе добрую порцию. Локхарт не стал прислушиваться дальше. Он ушел в тот момент, когда они не совсем удачно стали утешать друг друга тем, что, по крайней мере, этот жуткий голос доказывал — есть жизнь и после смерти. Кажется, миссис Вильсон это не очень утешило.

Пока Вильсоны обсуждали крайне важную проблему, существует ли потусторонний мир и есть ли в нем жизнь, Литтл Уилли, такса супругов Петтигрю, познавала это на собственном опыте. Ровно в одиннадцать часов мистер Петтигрю выпустил ее погулять, и ровно в это же время Локхарт, притаившись в заказнике, потянул за нейлоновую леску, которая проходила под забором и шла дальше, на лужайку перед домом Петтигрю. На другом конце лески был привязан большой кусок печенки, купленный этим утром у мясника. Повинуясь натяжению лески, кусок начал рывками и зигзагами двигаться по траве. Уилли самозабвенно бросился преследовать его, позабыв про все на свете и на этот раз храня полнейшее молчание, которое именно сейчас ему бы стоило нарушить. Долго заниматься погоней собаке не пришлось. Когда печенка поравнялась с засадой, устроенной Локхартом у конца лужайки, Уилли остановился и после короткой борьбы распрощался и с мечтой о куске мяса, и с жизнью. Локхарт похоронил таксу в задней части своего сада, под тем розовым кустом, под которым она чаще всего делала все дела. Покончив таким образом с самым первым из своих начинаний, Локхарт отправился спать в прекрасном расположении духа. Чуть позже его настроение поднялось еще выше: когда в три часа утра, заворочавшись в постели, он проснулся и приоткрыл глаза, во всех комнатах дома Вильсонов все еще горел свет, а из дома доносились пьяные рыдания.