Том Роббинс – Сонные глазки и пижама в лягушечку (страница 61)

– Подожди, Ларри! – Вы пытаетесь оттянуть развязку, хотя зажигалка нестерпимо жжет пальцы. – Сейчас тучи разошлись. Давай посмотрим на Сириус! Он где-то у меня за спиной, правильно?

– Нет, неправильно. В это время года Сириус заходит сразу после девяти вечера. Три…

– Но я видела его в пятницу! А было почти одиннадцать.

– Невозможно. Счет продолжается…

– Говорю же, видела своими глазами! Самая яркая звезда в небе. И Сириус-В тоже видела.

– Никакого Сириуса ты не видела. На этой широте, в апреле?… В зажигалке сейчас бензин кончится.

– Ну, что-то же я видела? На западе, очень яркая звезда…

– Может, это был «пелу толо». Кончай тянуть время!

– В смысле, звездолет Номмо? Ковчег? Звезда десятой луны? Ты серьезно? Нет, не может быть!

– Все может быть. Счет продолжается.

– Но, Ларри, – восклицаете вы с чувством, – что, если ты прав?! Что, если это пришельцы? Что, если они телепортировали лягушек с Земли или еще чего похуже?

Даймонд не слушает.

– Четыре…

22:10

Вы так потрясены и растерянны, что, выехав со стоянки при боулинге, по ошибке сворачиваете не в ту сторону и оказываетесь в тупике рядом с магазином листового железа. Вместо того чтобы развернуться, вы подъезжаете к бордюру, включаете нейтралку и какое-то время просто стоите.

То, что сейчас произошло… нет, невозможно поверить! Он наверное, применил африканский гипноз или какой-нибудь приемчик, вводящий в транс. Поджигая конверт, вы думали – если вообще способны были думать, – что действуете интуитивно. Однако скорее всего это была не интуиция, а что-то другое. Ведь женщина должна доверять своей интуиции, использовать ее себе на благо! Нет, это не интуиция, вы действовали как автомат. А Даймонд, бесспорно, обладает парапсихическими возможностями.

Вы поднимаете с соседнего сиденья конверт и разглядываете его, качая головой. Билеты до Тимбукту. В один конец. О боже! Из всех глупых поступков, которые вы когда-либо совершили, этот, пожалуй, самый глупый и самоубийственный.

Но странное дело: вы не особо печалитесь. Напротив, вот уже третий или четвертый раз за выходные вас охватывает необъяснимое дурашливое возбуждение. Раструб вашего горна завернулся назад, к загубнику, как змея, кусающая свой хвост. Конечно, это не что иное, как состояние легкого шока, однако ощущения безнадежности и необратимости не возникает. Может, вы еще не поняли, что случилось, еще не осознали последствий, но в коктейле эмоций, переполняющих сердце, помимо страха и сомнения, присутствует газированный компонент смутного восторга. Да-а-а, думаете вы. Ничего себе!

В груди шевелится узелок размером с бутон цветной капусты, который вы сначала принимаете за комок острой тревоги, а потом понимаете, что это сгусток концентрированной веселости. Внутри сидит и просится наружу большой смех – или по крайней мере скопление маленьких смешков. Учитывая обстоятельства, вы стесняетесь дать волю подавленному смеху – уж очень он похож на истерику.

В свете уличного фонаря вы снова разглядываете авиабилеты. И думаете: всего лишь одна из возможностей. Не больше. Пусть Даймонд поразил ваше воображение, пусть вы не в силах – признайтесь, Гвендолин! – противиться его сексуальности, пусть его болезнь вызывает острое сочувствие, все равно, если он хоть на минуту решил, что одержал верх, что вы согласитесь стать его наложницей в Тимбукту, то по осени, когда считают головастиков, его ожидают большие сюрпризы.

А если вы все же полетите в Тимбукту? Если натянете нос Познеру с его «дискотекой», и комиссией по ценным бумагам, и всей экономической ситуацией в целом – и сбежите на край света? Что будет тогда?

При этой мысли смех наконец вырывается на свободу. Приступ короткий, но очень громкий, а следом вызревает второй, и вы оглядываетесь по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей на маленькой неказистой улочке, застроенной норвежскими коттеджами и мастерскими по обработке корабельной стали. В тот же миг смех стихает, ибо прямо через дорогу, рядом с типичной для «жвачного района» дощатой стеной, вы замечаете припаркованный «reo шторм» вашей подруги.

22:15

Вы бесшумно, как парализованный кузнечик, выбираетесь из «порше» и крадетесь к машине Кью-Джо. Там пусто. Никакого трупа на заднем сиденье, а в багажник тело не поместилось бы даже в расчлененном виде. Вы осматриваете улицу. Промышленные здания выглядят безжизненно, из шести коттеджей два погружены во мрак, а окна остальных мерцают холодной изморозью телевизоров. Пожалуй, можно подергать дверь.

Как и следовало ожидать, дверь не заперта: Кью-Джо отлично знает, что в наши дни в Сиэтле запереть машину – значит остаться с выбитыми стеклами. Волна затхлой табачной вони бьет по ноздрям. И только. Ни записки, ни клочка одежды. Переполненная корявыми окурками пепельница да смятая обертка от сандвича с фрикадельками – единственные признаки, что на машине ездит человек, а не робот. Может, Шерлок Холмс и отыскал бы какие-то улики, но ваш осмотр не приносит результата.

Вы медленно возвращаетесь к «порше». Добравшись до дома, нужно позвонить в полицию и сообщить о найденной машине. По крайней мере появляется повод для оптимизма: находка раз и навсегда доказывает, что Даймонд не замешан в исчезновении (точнее, временном отсутствии) Кью-Джо. Конечно, Даймонд весьма эксцентричен, но тупым его не назовешь. Вряд ли он убил бы женщину и оставил ее машину стоять в одном квартале от «Гремящего дома».

Успокоившись на этой мысли, вы отправляетесь на встречу с Бедфордом Данном.

22:34

– Зайчишка! Где же ты была?

Белфорд ждет у вас в квартире, как и было договорено. Вид у него слегка взволнованный.

– Я предупреждала, мне нужно было кое-что сделать.

– Сейчас, в это время? В воскресенье вечером? Я же беспокоюсь!

– Я искала машину Кью-Джо. И, представь себе, нашла!

– Правда? Нашла ее машину? Где?

– Ну… там, в Балларде.

– Но откуда ты знала, где искать?

– Интуиция. Я и твоего Андрэ так нашла. – Вы чмокаете его в щеку. – Я крутая сыщица. Ну, давай распусти галстук, расслабься. Включи музыку. Сейчас я позвоню в полицию, а потом вернусь к тебе.

Легко сказать! На то, чтобы пройти запутанный электронный лабиринт и добраться до живого человека, уходит целых десять минут. Живой человек сообщает, что отдел пропаж (то есть блондинистый следователь и женщина-игуана, фильтрующая посетителей) уже закрыт и вы должны перезвонить завтра, после девяти утра. Все аргументы о том, что ситуация может быть серьезной, а найденная машина является важной уликой, отскакивают как горох.

Вы с досадой бросаете трубку – даже в Тимбукту уровень обслуживания, наверное, лучше, чем здесь, – и маршируете в ванную. Теперь нужно умыться, нанести на лицо свежий слой красоты и обдумать положение вещей. Белфорд, несомненно, захочет обсудить ситуацию с Кью-Джо, а потом начнет спрашивать об Андрэ: какие приемы использовались при поимке, какие разделы Библии были прочитаны, почему именно эти, а не другие, какие шаги следует предпринять, чтобы не допустить повторного побега, можно ли доверять животному, виноват ли Белфорд и т. д. Допрос может продлиться более часа. У вас просто не хватит терпения. Уже через полчаса вы, наверное, не выдержите и начнете кричать, а истерический припадок в данном раскладе отнюдь не улучшит шансов на успех. Приняв во внимание эти соображения и решив действовать в интересах высших целей, вы снимаете одежду и выходите в гостиную в нижнем белье.

22:52

– Если бы у меня сохранился хвостик, я бы тебе все равно нравилась?

Из вашего скудного собрания Белфорд выбрал диск с песнями из фильма «Звуки музыки» – самую близкую по духу вещь к «Христианским мелодиям». Сидя на плюшевом диванчике, он задумчиво подпевает Джулии Эндрюс, но тут вы жеманно появляетесь на пороге в миниатюрном персиковом купальнике, прервав его партию в середине такта.

– Что… о чем ты говоришь? Хвостик?!

– У меня раньше имелся хвостик. Когда я была эмбрионом. И маленькие плавнички. И складки вот здесь, по бокам головы, как жабры. – Говоря это, вы крутитесь, как модель на подиуме, и с каждым поворотом ваши бедра приближаются к лицу Белфорда. – Ну так что? Если бы у меня был хвостик?

– Но у тебя его нет. – Белфорд дышит так, словно его легкие – это жирные фермеры, пытающиеся пролезть через колючую проволоку; кадык его прыгает, как теннисный мяч по ступенькам ацтекского храма. – Не думаю, что у человеческого плода есть хвост. Это просто по виду напоминает хвост. И потом, оно исчезает задолго до рождения.

– Но если мы созданы по образу и подобию Божьему, почему наш эмбрион так похож на рыбу или лягушку? Что по этому поводу говорил Мартин Лютер, когда не занимался вопросом о количестве кеглей в праведном боулинге? Если эволюции не существует, то зачем нашим зародышам жабры и хвосты? И почему они потом исчезают?

Белфорд относится к вопросу несколько серьезнее, чем вам хотелось. А может, ему нужно отвлечься от маленькой круглой задницы, которая покачивается в десяти дюймах от его носа? Поскоблив крупную крепкую голову, он говорит:

– Мы соответствуем образу Божию только после рождения. На ранних стадиях развития мы выглядим смешно, как лягушки, потому что это предупреждение. Бог дает нам понять, что, если бы не его безграничная милость, мы бы рождались слизистыми прыгающими тварями. В этом все дело, дорогая! Если бы миром правил Сатана, наши младенцы выглядели бы как уродцы.