Том Клэнси – Зеркальное отражение (страница 8)
Надев свой старый, но безукоризненно отутюженный черный форменный китель с яркими красными петлицами и фуражку с поднятой тульей, невысокий, поджарый полковник Леонид Росский вышел из кабинета и направился к огнеупорной двери, ведущей на лестницу. Как и у любого сотрудника спецназа, войск специального назначения, нервы и характер полковника были словно высечены из гранита. И это проявлялось в резком, жестком выражении его лица. Черные брови круто ныряли к переносице, а тонкие губы, на концах загнутые вниз, сливались с глубокими, отчетливыми складками, отходившими от длинного, прямого носа. Росский носил густые усы, что для сотрудников его ведомства было очень непривычно. Однако походка его не оставляла никаких сомнений: быстрая и уверенная, она сразу же выдавала в нем ветерана спецназа. Казалось, лишь какая-то невидимая привязь удерживает полковника, не давая ему устремиться к цели, которую видит лишь он один.
Открыв дверь и плотно закрыв ее за собой, Росский набрал на клавиатуре кодовую комбинацию, запирая замок, затем нажал кнопку внутреннего переговорного устройства.
– Раиса, заприте входную дверь.
– Слушаюсь, товарищ полковник, – ответила она.
После чего полковник быстро прошел по погруженному в полумрак коридору, поднялся по лестнице и через другую дверь с кодовым замком попал в телевизионную студию. Обычно перед тем, как появиться здесь, Росский переодевался в штатское, однако сейчас на это не было времени.
Технический персонал устанавливал освещение, мониторы и телекамеры. На Росского никто не обратил внимания, и он, перешагивая через многочисленные кабели, обходя ящики с еще не распакованным оборудованием, прошел к застекленной режиссерской будке, за которой начиналась крутая, ярко освещенная лестница. Поднявшись наверх, Росский оказался в небольшой приемной. Раиса, вскочив при его появлении, вежливо кивнула. Она начала было что-то говорить, но Росский остановил ее, приложив палец к губам, и внимательно осмотрелся по сторонам.
Полковник сразу же увидел монетку, невинно лежащую на полу под столом секретарши, справа от двери. Два сотрудника, разбирающих оборудование, умолкли, вопросительно глядя на него. Росский знаком показал, чтобы они продолжали как ни в чем не бывало разговаривать. Техники снова стали обсуждать недавний футбольный матч, а полковник принялся изучать монету. Он ходил вокруг нее, словно удав, обвивающий добычу, не прикасаясь к ней, опасаясь даже дышать на нее. Возможно, сигнал тревоги, прозвучавший в наушниках у Глинки, явился следствием обычного броска напряжения, а монета представляет собой именно то, чем кажется со стороны. Однако двадцать лет службы в силах специального назначения приучили Росского ничего не принимать на веру.
Полковник отметил, что песо потертое, как будто уже много лет было в обращении. Казалось, выбитая дата чеканки – 1982 год – подтверждала состояние монеты. Росский изучил гурт, полустертую насечку, забившуюся в нее грязь. Монета выглядела подлинной. Однако провести полковника было нельзя. Выдернув на затылке длинный черный волосок, Росский медленно поднес его к монетке. Кончик волоска дернулся вниз, словно прут в руке лозохода. Прикоснувшись указательным пальцем к языку, полковник осторожно смочил поверхность песо слюной. Внимательно осмотрев свой палец, он увидел на нем следы пыли; там же, где палец прикоснулся к монете, он остался чистым.
И пыль, и волосок откликнулись на действие статического электричества. Это означает, что внутри монеты находится какой-то источник электромагнитного излучения. Гневно поджав губы, Росский встал и вернулся в оперативный центр. Передатчик, спрятанный в песо, является маломощным. Тот, кто ловит поступающие с него сигналы, должен находиться в радиусе нескольких сотен метров от музея. Видеокамеры наблюдения сообщат Росскому, кто это такой, и тогда шпионом можно будет заняться плотнее.
Глава 7
Майк Роджерс жизнерадостно набрал на клавиатуре код, отпирая дверь первого этажа Опцентра. Поздоровавшись с вооруженными часовыми, сообщившими ему пароль на сегодняшний день, Роджерс быстро прошел по второму этажу, где теперь в бывших помещениях эвакуационного центра были устроены кабинеты высшего руководства центра. Подобно Полю Худу, Роджерс предпочитал находиться внизу, под землей, там, где располагалось сердце Опцентра.
У лифта дежурила еще одна вооруженная женщина-часовой, которая пропустила Роджерса только после того, как тот назвал ей пароль. Опцентр предпочел допотопных и значительно более дешевых часовых, окликающих всех посетителей: "Кто идет?", отказавшись от сложных высокотехнологичных систем безопасности, которые были развернуты в других ведомствах. Бывали случаи, что ключи, основанные на отпечатках пальцев, вскрывали посредством специальных перчаток, на которых лазером с помощью компьютера наносился нужный папиллярный узор, а синтезаторы речи обманывали детектор распознавания голоса. Хотя женщина-часовой видела Роджерса почти каждый день на протяжении вот уже полугода, и тот знал, как зовут ее мужа и детей, она не пропустила бы его, если бы он не назвал пароль. Если же первый заместитель директора попытался бы проникнуть в центр без пароля, его бы задержали. И в том случае, если бы он оказал сопротивление, его могли бы даже застрелить. В Опцентре исполнительность, точность и патриотизм значили больше, чем дружба.
Оказавшись в самом сердце Опцентра, получившем прозвище "стойло", Роджерс прошел через лабиринт огороженных закутков, в которых сосредоточенно работали аналитики. В отличие от кабинетов наверху, эти помещения имели прямой доступ к самым разным источникам разведывательной информации, начиная от выведенных на орбиту специальных спутников и до непосредственного контакта с агентами во всех уголках земного шара. В центре шутили, что полные и совершенные базы данных позволяют предсказать с точностью до одной тонны, какой урожай риса будет собран в Бангладеш через пять лет.
В отсутствие Худа Роджерс занял кабинет директора. Этот кабинет размещался непосредственно рядом с залом совещаний, любовно прозванным "баком". "Бак" был окружен стеной электромагнитных импульсов, которая полностью исключала возможность подслушивания с использованием электронных средств. Ходили слухи, что сверхкороткие волны также приводят к бесплодию и психическому расстройству. Главный психолог центра Лиз Гордон полушутя заявила, что этим излучением объясняется значительная часть странностей, происходящих в этих стенах.
Бодрый и полный энергии, несмотря на то что за плечами остался субботний вечер, Роджерс ввел кодовую комбинацию на клавиатуре у двери в кабинет Худа. Дверь распахнулась, в кабинете вспыхнул свет, и впервые за шесть месяцев на лице у Роджерса появилась удовлетворенная улыбка. Наконец он вступил в командование Опцентром.
Роджерс отдавал себе отчет, что он относится к своему непосредственному начальнику не совсем справедливо. У него было собственное логово – на "материнской" стороне, как выразилась Анна Фаррис. Но директор Худ – неплохой человек. Он болеет душой за дело и, что гораздо важнее, он очень талантливый руководитель. Именно он придумал эффективный способ распределять ответственность между своими относительно автономными заместителями: Мартой Маколл, Лоуэллом Коффи младшим, Мэттом Столлом и Анной Фаррис. Однако Роджерс все больше и больше приходил к выводу, что Опцентр должен подчиняться воле одного человека – как это было с ФБР при Гувере[6]. И этот человек, перед тем как начать действовать, не должен бежать за советом в ЦРУ или Совет национальной безопасности, а, наоборот, лишь сообщать в другие ведомства о случившемся, ставить их перед фактом. С трудом рассеяв угрозу новой войны в Корее и бомбардировок Японии, Роджерс укрепился в мысли, что Опцентру надлежит действовать более агрессивно, а не довольствоваться реакцией на уже свершившиеся события.
Именно по этой причине, в частности, размышлял Роджерс, все это не может и дальше оставаться анонимным. Но есть время что-либо предпринять по этому поводу... что-либо пассивное, вроде утечки информации в прессу, или что-либо более решительное, как отправка "Бомбардира" на такое задание, за которое уважают и боятся израильских коммандос. Причем лавры за успешное выполнение этого задания не пожнут другие, как это произошло с недавним ударом по северокорейскому ракетному полигону, который все приписали Южной Корее.
Роджерс и Худ много раз спорили по этому поводу, и директор центра неизменно указывал на то, что устав центра категорически запрещает авантюризм. Опцентру надлежит выполнять функции международной полиции, а не "пятой колонны". Однако для генерала Роджерса устав был подобен музыке, записанной нотами. Конечно, ноты надлежит исполнять, следуя указаниям композитора, однако при этом остается значительная свобода для интерпретаций. Во Вьетнаме Роджерс читал и перечитывал "Историю упадка и крушения Римской империи" Эдуарда Гиббона, и вслед за известным английским историком он укрепился в убеждении, что первым и главным счастливым даром на земле является независимость.
Черпая духовные силы в Гиббоне и в затрепанном экземпляре книги "Война, какой я ее узнал Джорджа Паттона[7], подаренной ему отцом, Роджерс провел во Вьетнаме два срока. Возвратившись в Штаты, он защитил диссертацию по всемирной истории в Принстонском университете, после чего служил в Западной Германии и в Японии. Во время войны в Персидском заливе Роджерс командовал механизированной бригадой, затем некоторое время оставался в Саудовской Аравии. Вернувшись в Соединенные Штаты, он рассчитывал получить высокое назначение в Государственный департамент, однако президент вместо этого предложил ему должность заместителя директора Опцентра. Роджерс не жалел о том, что дал согласие. Он испытывал пьянящий восторг, принимая участие в разрешении кризисных ситуаций во всем мире. У него в груди до сих пор не утихла радость по поводу своей последней успешной операции в Северной Корее. Но Роджерс терпеть не мог быть на вторых ролях при ком бы то ни было. Особенно при Поле Худе.