Том Холт – Натянутый лук (страница 14)
Старик рассмеялся.
— Наверняка все это время он очень переживал за тебя.
— Что такое сожженный город для друзей, если им хорошо?.. — Ремесленник поднял рубанок и провел им по поверхности бруска; послышался чистый режущий звук. — Я стараюсь поменьше думать об этой стороне вещей, — сказал он. — Просто удивительно, насколько лучше становится жизнь, если удается не забивать голову мыслями.
Старик отпил еще, поставил чашку и накрыл ее шляпой, чтобы туда не летели опилки.
— Дела идут хорошо?
— Не могу пожаловаться, — ответил ремесленник. — Поразительно, насколько здешний народ плохо разбирается в луках. Не хочу до смерти утомлять вас техническими подробностями; скажу только, что для людей, выживание которых всецело зависит от их мастерства как лучников, люди на Сконе ни черта не смыслят в своем собственном рабочем инструменте. Мысль, что лук — это нечто большее, нежели согнутая палка с натянутой веревочкой, явилась для них прямо-таки божественным откровением. В сущности, — добавил он, остановившись, чтобы вытереть лоб кулаком, — дело идет даже слишком хорошо, поскольку можно работать в свое удовольствие, стоит только выйти и поискать достаточно прямой ясень. Чего сделать нельзя, потому что все они вон там наверху. — Он указал на поленья, сложенные между стропилами. — Надолго этого не хватит, но я получил заказ для армии на шесть дюжин задников с сухожилиями и просто лишусь сна, если перестану об этом думать. Если вам кто-то встретится, кому доктор прописал шесть недель полной и смертельной скуки, присылайте его ко мне, и я дам ему прикреплять сухожилия. Старик улыбнулся.
— Хороший знак, — проговорил он. — Если вы вот так ворчите, значит, у вас все в порядке. Вы напоминаете фермера, который жалуется на избыток дождей.
— Думаю, это называется возвращением к истокам. Что ж, — сказал ремесленник, отложив рубанок в сторону и взяв кронциркуль, — выглядит неплохо. Давайте-ка посмотрим, что у нас тут…
Он выпрямился и обернулся, и когда Мачера вот-вот должна была увидеть его лицо, она подняла голову, моргнула, увидела Скону на другой стороне лагуны, чаек, кружащих в снеговом воздухе, и одинокий корабль с синим парусом, пробивающийся сквозь ветер в объятия гавани Сконы.
Ну и что все это значит? Она снова попыталась представить библиотечный стол, но когда нашла в своей голове этот образ, сумела разглядеть лишь неопрятную груду бронзовых тубусов, иногда пустых, иногда с кончиками плохо свернутых книг, засунутых внутрь. Мачера зажмурилась и изо всех сил попыталась думать, однако позади глаз вспыхнула дикая головная боль, и думать стало так же трудно, как смотреть сквозь густой туман и проливной дождь.
«Запомните, — говорил им доктор Геннадий в прошлом году прямо перед письменным экзаменом, — не ищите того, что хотите увидеть, или думаете, будто должны увидеть. Не ищите ничего. Смотрите на то, что есть, и все хорошенько отмечайте. То, что вы видите, всегда истинно; искажения и ошибки приходят позже, когда вы обдумываете то, что увидели».
Она нахмурилась. Никто в целом мире не знает о Принципе больше, чем доктор Геннадий; в конце концов, он последний оставшийся в живых член Фонда Перимадеи, которому предстояло стать преемником старого патриарха, если бы только Город не пал. Сам факт его прибытия в Шастел сделал больше для поднятия морального духа Фонда, нежели смогли бы сто побед над врагом. К тому же именно доктор Геннадий разглядел в ней особые дарования и привел ее сюда, в Монастырь, в числе наилучших десяти процентов послушников и научил той самой технике, которую она только что применила. Следовательно, разумно было бы прекратить попытки разгадать все самостоятельно — они лишь замутят и исказят тот образ — и обратиться к Геннадию за толкованием, чтобы он сумел извлечь надлежащую пользу из важных разведывательных данных, которые могут оказаться настолько важными, что помогут выиграть войну…
А может, и не стоит заходить так далеко. Все дело в том, что Мачера не знала. Она понимала только, что где-то в том разговоре кроется крохотная деталь, дающая ключ к пониманию неких важных разведывательных данных, — планы вторжения, роковая ошибка с материальным обеспечением, возможность завербовать шпиона, который обладает сведениями о чем-нибудь таком, чего она не могла и вообразить. Но разве история не переполнена достоверными свидетельствами об обрывках заурядных фраз, подслушанных в портовых тавернах или сказанных любовником во сне, которые повлекли за собой падение величайших империй и гибель тысяч людей? Одно несомненно: если она попытается выяснить все самостоятельно, то важнейший поворотный момент истории может быть упущен Шастелом из-за неспособности оценить жизненно важные факты, которые могли всех их спасти от смертельной и, следовательно, непредвиденной опасности…
Мачера вскочила, с грохотом захлопнула ставни и чуть ли не бегом кинулась по коридору. Спустившись по винтовой лестнице, она добралась до кабинета доктора Геннадия, который, когда Мачера вошла, оказался пустым.
— Несомненно, — пробормотал сержант, — она племянница директора.
Капрал наклонился и еще раз заглянул в глазок двери.
— Я слышал, что она — ее дочь.
— Лучше бы такого не слышать, — ответил сержант. — Такие разговоры жизнь укорачивают. — Он провел ладонью по горлу. — Как бы то ни было, она какой-то член семьи, что значит: не нашего ума это дело. Просто будь настороже, когда приносишь ей еду. Царапаться она может только левой рукой, но брыкается — не дай Бог.
Капрал мрачно кивнул. Действительно, не похоже, что девчонка в камере может кого-нибудь избить, с ее-то искалеченной рукой; казалось, она способна лишь подносить пищу ко рту да переодеваться. Но впечатление менялось, когда она начинала ругаться и орать; даже через двухдюймовую дубовую дверь от ее крика могло скиснуть пиво, и никто не смел заткнуть ей рот, поскольку она была какой-то родственницей директора. Как знать, вдруг на следующий день ее выпустят и она будет сидеть в кабинете и ставить печать на приказах, отправляющих несчастного солдата на смерть. Лучше поостеречься и держаться от всего этого подальше.
— Все-таки странно, — проговорил сержант. — Одна из них, а так изувечена и сидит в камере. Бог знает, что же они делают со своими врагами.
В дальнем конце коридора ключ заскрежетал в замке; кто-то отдавал приказания. Сержант быстро закрыл глазок и жестом велел капралу вернуться на пост. Когда пришедшие добрались до последних камер, сержант вытянулся по стойке «смирно», отдал честь и щелкнул каблуками, как на параде. Пришедшие не обратили на это никакого внимания.
— Она здесь, — сказал капитан стражи, существо редкое и диковинное, обитатель подземелий. — Мы содержим ее отдельно от других заключенных, как вы и велели.
Второй посетитель, крупный лысый мужчина в темной неформенной куртке, ухмыльнулся.
— Она не заключенная, она задержанная. Тебе следует усвоить разницу. Ладно, открывай. Я постучу в дверь, когда закончу.
Сержант скакнул вперед, как кукушка из ходиков, и повернул ключ; потом отошел подальше от двери, словно боялся чем-нибудь заразиться. Капитан наградил его мрачным взглядом и уселся на стул.
— Дядя Горгас, — сказала девушка.
— Исъют, не начинай, — вздохнул Горгас Лордан.
Он плюхнулся на койку и подался вперед, упершись локтями в колени.
— Выглядишь измученным, — продолжала Исъют, садясь на пол рядом с ним.
Горгас отодвинулся на несколько дюймов.
— Устал, — проговорил он. — И у меня не очень хорошее настроение. Что до меня, то ты можешь, черт подери, оставаться здесь сколько угодно, пока не научишься вести себя как подобает. Но твоя мать… — Исъют зашипела, как разъяренная кошка. Горгас вздохнул. — Твоя мать, — повторил он, — продолжает настаивать на том, чтобы я с тобой побеседовал. Ей хорошо говорить, — добавил он, — поскольку ей не приходится спускаться в эту задницу и глядеть на твои представления. Видимо, ей кажется, будто мне больше заняться нечем.