Том Харпер – Книга тайн (страница 38)
Прежде чем я успел еще что-либо возразить, Дюнне залез в свой шкаф и вытащил оттуда предмет, завернутый в материю. Вещица была размером с небольшую книгу, но, когда я взял ее в руки, оказалось, что она довольно-таки тяжелая.
— Это первая порция.
Я развернул материю. Внутри была дюжина ровнейших медных листов толщиной с лезвие меча.
Дюнне откашлялся — вежливый звук, который становился мне все более знакомым. Я вздохнул.
— Конечно, я должен заплатить тебе за услугу.
XXXIII
Когда Ник проснулся, вокруг было темно, хотя часы показывали половину десятого. Смена часовых поясов изнурила его. Он полежал на полу десять минут, но уснуть снова ему не удалось, мозг был перегружен. Наконец он поднялся и тут же чуть не упал от слабости.
Из крохотной ванной появилась Эмили, уже одетая и накрашенная. В том, как она в таком тесном пространстве умудрялась скрывать интимные подробности своей жизни, для Ника было что-то кошачье, невообразимое. Он всю ночь провел в одной с ней комнате, но даже не мог сказать, какого цвета у нее пижама. Теперь на ней был плотный, кремового цвета свитер, шоколадно-коричневая юбка и черные чулки.
Ник стащил с себя футболку, бросил ее на стул. Эмили встревоженно посмотрела на него.
— За углом есть кафе. Я буду ждать вас там.
После душа, бритья и в чистой рубашке Ник снова почувствовал себя человеком. Он вышел на холод и направился в кафе. Эмили сидела в теплом пространстве с чашечкой черного кофе и читала «Ле монд». В отличие от Джиллиан, которая вертела бы головой во все стороны, разговаривала с официантами, каждые десять секунд поглядывала на дверь, Эмили, казалось, была погружена только в себя самое.
Ник заказал американский завтрак и мысленно торопил официанта поскорее принести кофе. Эмили отложила газету.
— Вы не объявлены.
Ник не улыбнулся. Он не забыл, что является беглецом. Каждый звук полицейской сирены вдалеке, каждый регулировщик движения, каждый прохожий, задерживавший на нем взгляд, каждая туристическая камера, мимо которой он проходил, были для него как пытка водой.
Эмили попыталась вывести его ступора.
— И что будем делать сегодня?
— Не знаю.
Он чувствовал себя выпотрошенным. Мимо окна промчалась стайка мопедов, их водители, обгоняя друг друга, закладывали виражи и петляли. Ника грызло сожаление. С его стороны было безумием лететь сюда. Лучше уж остался бы в Нью-Йорке, и пусть бы Сет его защищал.
— Джиллиан оставила нам три наводки: игральную карту, симку мобильного телефона и читательский билет.
— Три карты. — Ник нахмурился, размышляя, означает ли это что-нибудь. Даже сейчас его посещали сомнения: может быть, это была какая-то дурацкая шутка со стороны Джиллиан. «Джилл — необыкновенная девушка». — Еще две, и у нас будет фул-хаус.
Эмили прищурилась, вникая в мои слова. Наконец она сказала:
— Мы даже не знаем, хотела ли она, оставляя их там, чтобы они были найдены.
— Но она послала мне код.
— Это уже потом. — Эмили вытащила ручку и провела линию на полях газеты. У вершины поставила горизонтальную палочку. — Джиллиан отправилась в замок под Рамбуйе за две недели до Рождества, двенадцатого декабря. — Еще одна горизонтальная палочка. — Два дня спустя она исчезла. Четырнадцатого декабря. Потом ее следы теряются до шестого января, когда она связалась с вами по Интернету. — Она посмотрела на Ника. — У вас есть список ее телефонных звонков?
Ник вытащил бумажку.
— Вандевельду она звонила во второй половине дня тринадцатого декабря. Накануне исчезновения.
— И через день после ее посещения замка.
— Может быть, в этом и нет никакого скрытого смысла, — осторожно сказал Ник. — С учетом специализации Джиллиан она могла найти эту карту где угодно. Может быть, несколькими месяцами ранее… может даже, она привезла ее из Нью-Йорка.
Эмили закатила глаза.
— Она нашла карту, которая была потеряна на пять столетий, и день перед своим исчезновением провела в библиотеке, полной ранее неизвестными манускриптами пятнадцатого века. Я знаю, где бы начала искать.
— Ательдин говорил о книгах. Он ни слова не сказал о картах.
— Большинство карт сохранилось потому, что они были вложены в книги. И нередко вскоре после того, как их напечатали. Библиотека была затоплена, книги пребывали в сырости. Это могло растворить клей — и карта выпала из книги, возможно, просто упала ей на колени.
Ник видел, как румянец возвращается на щеки Эмили, как она преувеличенно жестикулирует, показывая, каким образом карта выпала из книги. Эта мысль придала ей раскованности, словно она выпила лишнего.
— Ну хорошо, допустим, она нашла карту в библиотеке покойного.
— На следующий день она позвонила Вандевельду. Отправилась к нему, он проанализировал карту и… что-то обнаружил.
— Вот только он говорит, что Джиллиан у него никогда не была, а если и заходила, то в карте ничего такого необычного нет.
— Он лжет, — сказала Эмили с приятной уверенностью. — Кому она позвонила потом?
— Потом она заказывала такси. Шестнадцатого декабря.
— А звонок Ательдину?
— Это было раньше. Вечером перед ее исчезновением.
— Но после того, как она нашла карту. — Эмили взболтала пенку на кофе. — Сказала она об этом Ательдину?
— Не думаю, — ответил Ник. — У него был такой удивленный тон, когда я по телефону спросил его о Мастере игральных карт.
Он повозил вафлей по тарелке, подбирая масло.
— Мы проверили игральную карту и телефонные звонки. Единственное, что еще осталось, — читательский билет. — Эмили отхлебнула кофе. — Национальная библиотека — это исследовательская библиотека. Я там провела некоторое время, готовя диссертацию. Нужные вам книги необходимо заказывать.
— И что?
— Заказы фиксируются по читательскому билету. Мы можем выяснить, что читала Джиллиан.
Ником овладело безысходное, парализующее отчаяние.
— И что нам это даст?
— Больше у нас ничего нет.
Ник допил остатки кофе.
— Я хочу вернуться и проверить ее домашнюю страницу. Может быть, там что-нибудь обнаружится.
На лице Эмили появилось встревоженное выражение.
— Вы считаете, нам безопасно разделяться?
— Для вас это безопаснее, чем быть со мной. Не забывайте, я — беглец. — Он встал. — И в любом случае будем надеяться, что всех злодеев мы оставили в Нью-Йорке.
XXXIV
Пресс был установлен на крепком столе в передней части помещения. Он состоял из рамы, включавшей сланцевое ложе, двух вертикальных опор, которые удерживали перекладину и деревянную доску, и прижимного устройства между ними на металлическом винте. Он мало чем отличался от прессов, которыми пользовались изготовители бумаги, отжимая полученные листы.
Нас в помещении было четверо. Я бы предпочел, чтобы тут были только мы с Каспаром, но наше предприятие давно уже переросло то, чем являлось вначале. Тут, конечно же, присутствовали Дюнне и плотник Саспах, готовые управлять сделанным им прессом. Я знал, что домохозяин Дритцен наверняка присел у двери в подвал, приложил ухо к замочной скважине, но впустить его я категорически отказался. Чем больше золота я тратил, тем ревнивее относился к сохранению нашей тайны.
Но я так долго ждал этого момента, а теперь странным образом чувствовал себя отстраненным от него. Я не то чтобы увиливал от работы. Варил чернила с Каспаром, измерял доски с Саспахом, изучал медные пластины с Гансом Дюнне, шлифовал острые кромки, оставленные резцом. Я записал текст индульгенции. Потом проводил бесконечные часы, глядя на него перед зеркалом, чтобы можно было перенести его на медь в зеркальном отражении. И самое главное, я платил за все это. И все же не чувствовал, что оно принадлежит мне.
Драх вытащил медную доску из фетровой сумки и протер ее тряпицей. Потом положил на край стола и налил на нее черные чернила из одного из кувшинов, размазал их березовой лопаточкой, пока вся медь не стала черной, потом острой кромкой лопатки снова соскреб чернила. Наконец он протер дощечку жесткой сетчатой тканью. Я с изумлением следил за его действиями. Он мог в отношении некоторых вещей быть очень небрежным, нередко делал что-то нарочито наплевательски, но когда хотел, то мог работать с восхитительной точностью. Тряпица почернела, впитав в себя чернила с отполированной поверхности, но в бороздах — глубиной всего в волосок — чернила остались.
Драх установил дощечку на каменное ложе пресса. Я увлажнил губкой лист бумаги и передал ему. Он положил его на дощечку и отошел в сторону.
Саспах и Дюнне на пару принялись поворачивать рычаг, который приводил в действие винт, раздался скрип резьбы. Деревянная доска прикоснулась к бумаге и прижала ее. Я услышал, как выдавливаются крохи жидкости — возможно, вода, которой я смочил бумагу, но мысленно я воображал, что это льются чернила, которые впитываются из меди в бумагу.
Саспах и Дюнне прижали доску до упора, потом раскрутили стержень в обратную сторону, отпуская доску. Я вперился в листок бумаги, воображая, что вижу слабые отпечатки с другой стороны. Драх снял листок с медной пластины и показал мне. Дыхание у меня перехватило.
То, что я увидел, было ужасно. Буквы, которые казались такими аккуратными и правильными на медной доске, на бумаге получились будто вычерченные неумелой детской рукой. На некоторых словах чернила расплылись, образовав сеточку, на других были густыми и тяжелыми, словно отлитыми смолой. Мне хотелось рыдать, но под взглядами трех других я не осмелился.