Том Дункель – Черная капелла. Детективная история о заговоре против Гитлера (страница 50)
В следующие несколько месяцев состоялось еще 17 судов по делу «Красной капеллы». Судьи разбрасывались смертными приговорами, словно конфетти. Впрочем, государственные следователи уже обратили свои взоры в ином направлении: на абвер.
У двух истинных нацистов, работавших в штабе абвера, зародились подозрения. Начальник финансового отдела Йоханнес Тёппен обратил внимание на сто тысяч долларов, переведенных в швейцарский банк в августе 1942 года для финансирования разведывательной деятельности еврейских агентов абвера. Это была вторая по величине сумма по его опыту — больше перечислили лишь на операцию «Пасториус» для диверсантов, проваливших свою миссию в Америке. Тёппен сообщил Канарису о необычном переводе. Адмирал отмахнулся. Но Тёппен не успокоился и в декабре отправил в Базель берлинского юриста[592]. Тот выследил и допросил всех агентов «Операции 7». Бонхёффер узнал об этом и сообщил Донаньи, а тот переговорил с Канарисом, который положил конец любопытству Тёппена, просто уволив его.
К несчастью, до домашней тюрьмы гестапо Канарису было не дотянуться. Один из лучших и самых неподкупных следователей гестапо (и один из немногих, кто не был членом нацистской партии) Франц Зондереггер занялся делом Шмидхубера. Как только в его распоряжении оказались кнуты и орудия пыток, убедить Вильгельма Шмидхубера заговорить стало делом несложным. Тот рассказал Зондереггеру, что абвер установил каналы связи с британским правительством через Ватикан и протестантские церкви в Швейцарии. Ганс фон Донаньи велел ему открыть счет в швейцарском банке, куда поступили деньги по «Операции 7». Он обвинил Людвига Бека и других генералов в государственной измене.
К середине февраля Зондереггер составил шестидесятистраничный доклад. Он называл заговорщиками и участниками незаконных предприятий Донаньи, Остера, Мюллера и Бонхёффера и высказывал сомнение, что они действовали самостоятельно. «Разве мог Канарис ничего об этом не знать?»[593] Копии доклада вскоре легли на стол Манфреда Рёдера. Агенты гестапо давно интересовались постоянными поездками агентов абвера в Италию. Предполагалось, что майские планы вторжения на Запад в 1940 году утекли к врагу через абвер, а Ватикан был посредником.
Неизвестных предателей внутри верхушки власти и армии в гестапо стали называть «Черной капеллой» (
42
Точки невозврата
14 января 1943 года, на следующий день после согласия Марии фон Ведемейер выйти замуж за Дитриха Бонхёффера, президент Франклин Рузвельт и премьер-министр Уинстон Черчилль встретились с французскими генералами Шарлем де Голлем и Анри Жиро на марокканском курорте близ Касабланки. 11 дней эта четверка и их помощники тщательно разрабатывали стратегию совместных действий.
Когда конференция завершилась, было сделано заявление для прессы. Рузвельт, который обычно умело обращался с прессой, выступил неудачно, упомянув об абсолютном условии окончания войны, которое не подлежит обсуждению. Начал он с упоминания о Гражданской войне в Америке: «У нас был генерал У. С. Грант — US Grant, Улисс Симпсон Грант. Но в годы моей молодости его называли Безоговорочная Капитуляция — Unconditional Surrender — Грант». А затем добавил: «Уничтожение военной мощи Германии, Японии и Италии означает безоговорочную капитуляцию Германии, Италии и Японии»[595].
Черчилль повторил то же самое, заявив, что цель войны — «безоговорочная капитуляция преступных сил, которые принесли миру бурю и разрушение»[596]. В действительности премьер-министр даже не подозревал о подобной позиции союзников, пока президент не открыл рот. И госсекретарь Корделл Халл об этом не догадывался. Даже сам Рузвельт — по крайней мере, так говорил он сам. Генерал Грант «просто всплыл в памяти», утверждал он. Ультиматум в итоге не отозвали то ли из стеснения, то ли из гордости. Так «Безоговорочная капитуляция» случайным образом стала девизом.
Иосифа Сталина также приглашали в Касабланку, но тот — из-за сложной ситуации на фронте — прибыть не смог. Сталинградская битва подходила к своему кровавому завершению. За неделю, пока шла конференция в Касабланке, растерзанная 6-я армия и 4-я танковая дивизия сдались, потеряв в общей сложности 300 тысяч человек. Даже Адольф Гитлер понимал, что это поражение станет точкой невозврата для немцев. Это была настоящая катастрофа. Германия потеряла 800 тысяч солдат — убитыми, ранеными, пропавшими без вести или пленными. Впрочем, Сталину победа досталась дорого — Красная армия потеряла более миллиона человек. Однако это меркло на фоне того, что отныне немецкая военная машина больше не могла называться непобедимой.
Когда Сталинградская битва подходила к концу, Вильгельм Канарис вылетел в Турцию[597]. Он хотел встретиться с Джорджем Эрлом, бывшим губернатором-демократом Пенсильвании, а ныне военно-морским атташе США в Стамбуле. Этот человек представлял американские интересы на Балканах. Эрл дружил с Рузвельтом и несколько дней провел в Касабланке, на конференции. Канарис боялся, что условие безоговорочной капитуляции не позволит заговорщикам в абвере осуществить заговор против Гитлера. «Нет, наши генералы этого не проглотят», — сказал он Эрвину фон Лахузену, получив известия из Касабланки[598].
По просьбе Канариса агенты абвера проследили за Эрлом до его временной резиденции в «Парк-отеле» в Стамбуле. Отель располагался по соседству с немецким консульством[599]. Прибыв в город, Канарис на следующий же день постучал в дверь номера Эрла. На встречу Канарис пришел в гражданской одежде и плаще. Они никогда не встречались прежде, Канарис не предупреждал Эрла заранее, но тот пригласил гостя войти. Канарис склонил голову и представился на немецком: «Адмирал Вильгельм Канарис, шеф абвера».
Эрл свободно говорил по-немецки и знал, кто такой Канарис. Адмирал не стал тратить время даром и сразу перешел к сути дела. Он объяснил, что жесткая позиция союзников по вопросу мирных переговоров практически гарантирует продолжение войны, результатом чего станет «уничтожение Германии как военной державы и превращение России в главную силу Европы».
Джордж Эрл с такой оценкой согласился.
«Вы считаете, президент Рузвельт действительно потребует безоговорочной капитуляции?» — спросил Канарис, добавив, что генералы вермахта не выступят против Гитлера, если это приведет к очередному унизительному миру, подобному Версальскому.
«А какие условия для них приемлемы?» — спросил Эрл, но Канарис оставил вопрос без ответа.
«Может быть, вы могли бы обсудить этот вопрос с президентом? — сказал он. — Днем я покидаю Стамбул и вернусь через шестьдесят дней. Надеюсь, у вас будет что мне сказать». С этим словами он поклонился и распрощался.
Эрл написал доклад о встрече с Канарисом и на следующий же день отправил его Рузвельту с дипломатической почтой. Примерно через месяц адмирал позвонил, чтобы узнать, есть ли «какой-то прогресс». Эрл ответил, что все еще ждет ответа президента Рузвельта.
«Очень жаль», — ответил Канарис и бросил трубку. Больше они не беседовали.
Джордж Эрл был не единственным американцем, к которому обратился Канарис. Он связывался также с Управлением стратегических служб США (УСС) — разведывательной службой военного времени. В начале 1943 года полковник Флоримонд Дьюк, глава балканского отдела в Вашингтоне, слал телеграммы полковнику Юлиусу Амоссу, офицеру отделения УСС в Каире. Канариса обозначали буквой «К» или кодовым номером 659[600]:
К снова в Берне… зарегистрировался в отеле «Сент-Готтард» как доктор Шпиц.
Недавно он ездил на Балканы и посетил также Турцию. Ищет контактов с американской секретной службой. Если сочтете это разумным, можно будет организовать его возвращение в Каир в удобное для вас время.
Понадобится время, чтобы удовлетворить [sic!] желание К встретиться с вами. В настоящее время он на юге Испании.
Канарис пытался связаться и с британцами. Он передал главе британской разведки MI6 Стюарту Мензису предложение встретиться на оккупированной территории Франции[601]. Посредником выступала Галина Шиманская, польская эмигрантка, работавшая на MI6. Мензис был готов к встрече, но Министерство иностранных дел не хотело рисковать осложнением отношений с Советской Россией: могло показаться, что Британия ведет односторонние переговоры с врагом. Кроме того, к этому времени британские шифровальщики взломали большую часть секретных кодов абвера. Адмиралу Канарису просто нечего было предложить англичанам.
В феврале Рут фон Кляйст-Ретцов послала внучке письмо, в котором намекала на серьезные проблемы у Дитриха Бонхёффера. Мария фон Ведемейер несколько недель раздумывала над этим предупреждением, и ее тревога выплеснулась на страницы дневника. «Ты действительно в опасности?.. Прости мою слабость. Я должна связаться с тобой»[602].
Девятого марта Мария позвонила Дитриху, нарушив соглашение об отказе от контактов. «Здравствуй, — произнес Дитрих, подняв трубку. — Что случилось?» Поначалу Мария ничего не ответила. Слезы душили ее. Но потом Дитрих рассмеялся, а потом рассмеялась и она, и мир снова показался им правильным и безопасным. Позже Мария записала в дневнике: «Когда ты смеялся и просил меня не беспокоиться, я все сразу же поняла… Мои тревоги и слезы были не нужны».