Том Дункель – Черная капелла. Детективная история о заговоре против Гитлера (страница 4)

Что до ван дер Люббе, он утверждал, что действовал в одиночку. Сомнений в его виновности не было, его осудили и обезглавили. Также арестовали трех болгарских коммунистов, впрочем, за неимением доказательств их вскоре освободили.

Германский парламент обосновался в здании Кролль-оперы — отличная сцена для вагнерианской драмы нацистской политики. Разъяренный тем, что болгарам удалось избежать наказания, Гитлер твердо решил, что отныне все процессы о государственной измене будет рассматривать «народный суд», Volksgerichtshof. Канцлер использовал поджог Рейхстага, чтобы убедить Гинденбурга в необходимости якобы временных ограничений гражданских свобод. Так, была отменена свобода прессы, свобода собраний, свобода слова, неприкосновенность личности и право на приватность телеграфного и телефонного сообщения.

Эти меры стали всего лишь прелюдией к принятию закона о чрезвычайных полномочиях, подписанного уже 23 марта 1933 года. Рейхстаг во всех смыслах признал свое бесправие, предоставив Гитлеру практически неограниченные полномочия. Все стороны жизни были пересмотрены в соответствии с видением мира этого уже совсем не комического персонажа. Согласно «арийскому параграфу» закона о чрезвычайных полномочиях, на государственную службу отныне принимали только людей чистейшего арийского происхождения — в результате тысячи евреев мгновенно лишились работы. Это называлось выравниванием, Gleichsaltung: синхронизация всех сторон немецкой жизни, превращение страны в единое сердце нацизма. Новая политика затронула и культуру. Появился безобразный унизительный термин «негритянско-еврейский джаз». Отныне джаз считался декадентской и противоречащей арийским ценностям музыкой [46]. В кафе и танц-холлах появились таблички «Свинг запрещен» — это стало первым шагом к полному отказу от «декадентщины».

Джазмен Юлиан Фус был не единственным.

Уже в первые дни Третьего рейха сторонники нацистов нападали на евреев и других «врагов государства» практически повсеместно. Всего за два месяца правления Гитлера евреи, имевшие паспорта других государств, подали в свои посольства в Берлине 150 жалоб на насилие[47]. До 600 тысяч евреев — граждан Германии — никому не было дела. Они стали самой легкой добычей. Искать помощи было бесполезно — полиция не торопилась реагировать на жалобы «ублюдков». Рядовые немецкие граждане все видели и слышали — страна полнилась слухами.

13 марта 1933 года банда штурмовиков похитила Макса Ноймана, одного из владельцев семейного универмага в Кёнигсберге, столице Восточной Пруссии. Кёнигсберг находился в шестистах с небольшим километрах к северо-востоку от Берлина. Ноймана жестоко избили, магазин разграбили. Через три дня Нойман скончался от травм.

Двадцать первого марта сорокапятилетний доктор Арно Филиппшталь, еврей и убежденный социалист, принимал в своем берлинском кабинете пациентку — члена нацистской партии. В качестве лечения он прописал ей масло печени трески, но она отказалась его принимать. Тогда доктор в шутку предложил: «Может быть, вам стоит прочесть „Отче наш“ или спеть „Песню Хорста Весселя“[48]».

Через два часа штурмовики выволокли Филиппшталя из кабинета, затолкали в машину и отвезли в свои казармы, где целую неделю зверски его избивали. В конце концов он оказался в муниципальной больнице. В истории болезни было записано, что он поступил «в тяжелом состоянии». Филиппшталь впал в кому и через пять дней скончался.

Артур Вайнер был адвокатом и занимал видное место в еврейской общине промышленного города Хемниц в 250 километрах к югу от Берлина. Штурмовики арестовали его в собственной квартире 10 апреля. Через два дня тело Вайнера нашли в песчаном карьере в 72 километрах от города. Его убили выстрелом в голову.

Во внутреннем отчете полиции Хемница перечислен тридцать один случай пыток, совершенных штурмовиками в этом городе с апреля до середины июля. Среди жертв были евреи, однако в первую очередь преследованию подвергались члены профсоюзов, социал-демократы и коммунисты. Вот что говорилось в отчете:

Если задержанный не говорил того, что хотел узнать допрашивающий его член СА, штурмовики избивали его резиновыми дубинками и другими предметами. Такая пытка в ходе допроса повторялась несколько раз. Жертв связывали, раздевали догола и избивали до потери сознания… Им втыкали в ягодицы раскаленные железные пруты, а на ночь помещали в ящики, где тем приходилось сворачиваться, словно змеям… Раны засыпали перцем, а потом промывали уксусом.

Семеро человек из тридцати одного скончались от пыток.

Американская журналистка Дороти Томпсон провела журналистское расследование и написала ряд статей для нью-йоркской газеты Jewish Daily Bulletin. Опубликованные в мае и июне 1933 года, они вызвали большую шумиху в Германии и за рубежом. Томпсон выросла в Нью-Йорке, но в 1920 году перебралась в Европу, долгое время жила в Вене и Берлине. Она успела выйти замуж и развестись с венгерским писателем, имела длительные лесбийские отношения с немецкой художницей, писала о европейской политике для филадельфийской газеты Public Leader, возглавляла берлинское бюро New York Post. В 1928 году она вышла замуж за американского писателя Синклера Льюиса и, как сказали бы тогда, остепенилась. Семья жила в Нью-Йорке и Вермонте.

У Дороти Томпсон было множество стильных шляп, дерзкие манеры и неустрашимая преданность профессии. Запугать ее было невозможно. Говоря журналистским сленгом того времени, она была настоящей «акулой пера». В Jewish Daily Bulletin она писала, что после выборов в Германии развернулась настоящая кампания насилия, в ходе которой «сотни» людей погибли, а «десятки тысяч» были арестованы.

В мюнхенской газете Völkischer Beobachter, или «Народный наблюдатель», которая долгое время была главным рупором нацистской партии, писали об апрельском рейде в одном из кварталов Берлина. Более 120 штурмовиков и полицейских устроили облаву в квартале, населенном преимущественно польскими евреями. По словам немецкого журналиста, все прошло «тихо и спокойно». Томпсон рассказала об этих событиях совершенно иначе. Она писала, что штурмовики ворвались в синагогу, уничтожили свитки Торы, остригли бороды ортодоксальным евреям и жестоко избили всех, кто попался им под руку.

Адрес одной из жертв Томпсон получила от своих друзей в польском консульстве. Вместе с Эдгаром Маурером, берлинским корреспондентом Chicago Daily News, она отправилась по этому адресу. Журналисты поднялись по лестнице и постучали в дверь квартиры. Дверь со скрипом отворилась.

— Кто вы? — шепотом спросила женщина.

— Иностранные журналисты.

— Убирайтесь! — и дверь захлопнулась.

Томпсон не отступала. Наконец женщина смягчилась и впустила незваных гостей. Она сказала, что им нужно поговорить с ее мужем, но того пока нет дома. Они разговаривали. Через некоторое время в гостиную, шаркая ногами, вошел мужчина в больничном халате — муж той женщины.

— В польском консульстве нам сказали, что с вами произошло несчастье, — обратилась к нему Томпсон. — Мы никому не расскажем, что вы нам рассказали.

— Я ничего вам не расскажу, — отрезал мужчина, — но польский консул сказал вам правду.

Он распахнул халат — все его тело было забинтовано, от колен до шеи.

— Я ничего вам не скажу, — повторил мужчина[49].

В начале поездки Томпсон отправила письмо Льюису. Ей хотелось поделиться с мужем, свидетелем чего она стала в Германии. «Все действительно так плохо, как пишут в самых сенсационных статьях… Это настоящий взрыв садистской и почти патологической ненависти, — писала она. — Больше всего меня поражает не столько беззащитность либералов, сколько их немыслимая (для меня) покорность. Здесь нет мучеников во имя демократии»[50].

Любопытно, что в другом письме, которое Томпсон примерно в то же время отправила своей лондонской подруге Харриет Коэн, концертирующей пианистке, спутнице овдовевшего британского премьер-министра Рамсея Макдональда, она высказывалась более откровенно. Возможно, журналистка надеялась, что подруга покажет письмо премьер-министру, убежденному пацифисту. Томпсон писала, что штурмовики Гитлера «с безумным азартом» преследуют евреев и других «врагов государства». «Они избивают их железными прутами, выбивают им зубы рукоятками револьверов, ломают им руки… мочатся на них, заставляют стоять на коленях и целовать Hakenkreuz [нацистскую свастику]… Я чувствую, что начинаю ненавидеть Германию. Мир напрочь прогнил от ненависти»[51].

В конце марта 1933 года генерал Герман Геринг встретился в Берлине с иностранными журналистами. Корпулентный жизнерадостный Геринг исполнял в правительстве обязанности «министра без портфеля». Он подтвердил, что после выборов имели место печальные инциденты с жертвами — поразительное признание. Впрочем, быстро исправился — добавил, что «отдельные акты беззакония» были «незначительными» и в подобных обстоятельствах избежать подобного невозможно. «Лес рубят — щепки летят, — сказал он, прежде чем перейти к традиционным разглагольствованиям. — В ходе национальной революции жертв было не больше, чем в несчастной Германии во время междоусобного конфликта»[52].

Изменения вихрем неслись по стране. Первого апреля прошел однодневный бойкот еврейских магазинов и компаний. На витринах многих магазинов появились наклейки: ярко-желтый круг на черном фоне (международный символ карантина). На других витринах штурмовики красной или белой краской написали «Жид»[53]. Сторонники нацистов вышли на улицы с плакатами «Немцы, защищайтесь!», «Нет покупкам в еврейских магазинах!». Бойкот стал символической демонстрацией силы. Поддерживать еврейские фирмы и магазины пока не запрещалось, но как писали в Völkischer Beobachter, «евреям нужно, понять, что мы больше не намерены торговаться с ними. Мы нанесем удар в самое больное место — по их кошелькам».