Тодд Кейслинг – Девилз-Крик (страница 65)

– Его воля и Старые Обычаи неразделимы. – Маркус заморгал, сбавляя скорость и сворачивая на повороте. – Что это вообще значит?

Из рации хлынула волна помех, заполнив салон утробным урчанием, будто какое-то животное прочищало горло. Слова сливались, произносились то нормально, то задом наперед, накладывались друг на друга, трансформируясь в совершенно новый, уникальный язык – язык, который необъяснимым образом был ему понятен.

– Спасение через страдание, дитя мое. Стань свидетелем моего апостола и рыдай.

Из рации сквозь плотный шум помех прорвался хохот, после чего сменился неистовой трескотней полицейской волны. Маркус сбавил скорость и переключился на другую частоту. Он затаил дыхание, боясь снова услышать бормочущие голоса, и с облегчением выдохнул, когда салон патрульной машины заполнили помехи. Закрыв глаза, вытер пот со лба.

«Что, черт возьми, со мной происходит?»

Маркус моргнул и сглотнул горечь во рту. Это происшествие хоть и напугало его, но не лишило решимости. И он продолжил путь к пересечению Четвертой улицы и Стэмпер-стрит. Дом Сьюзан Прюитт приютился на углу, у склона, частично скрытый в тени нескольких дубов.

На подъездной дорожке стояла патрульная машина шефа Белла. У тротуара был припаркован желтый пикап, покрытый пятнами ржавчины. Маркус остановил машину за ним и бегло осмотрел его, уверенный, что где-то уже видел. Будь у него больше времени, он пробил бы автомобиль по базе, а пока придется полагаться на свой инстинкт. Он зашагал по подъездной дорожке к небольшой веранде перед домом.

Дверь была приглашающе открыта. В голову внезапно пришла абсурдная мысль: они знали, что он придет нанести им визит. В любой другой раз Маркус посмеялся бы над такой нелепостью, но после того, что испытал в машине, от этого мира с его новой реальностью можно было ждать чего угодно. Он вытащил оружие из кобуры и положил палец на предохранитель.

– Шеф?

Голос эхом разнесся в пустоте дома. В прихожей было темно, если не считать косого прямоугольника света, падающего из дверного проема. Маркус ненавидел дрожь в своем голосе, дискредитирующую его как представителя власти, и в тот момент почувствовал, что все вокруг будто замерло. Не было ни шелеста ветра, ни пения птиц, ни даже стрекота цикад в деревьях. Остался лишь офицер Маркус Грэй, стоящий у порога неведомой пропасти, замаскированной под обычный двухуровневый дом из 70-х. И единственным звуком во всей вселенной было его учащенно колотящееся сердце.

Едкий запах чего-то гниющего пронизывал воздух, проникая в ноздри. Этот смрад был горячим, как от компостной кучи, которую его отец возвел у себя на заднем дворе десять лет назад, и настолько густым, что буквально обволакивал легкие. И пахло чем-то еще, чем-то металлическим.

Маркус поднял оружие и перешагнул через порог в темную гостиную. Сглотнув, поморщился от кислого привкуса в горле.

– Шериф Белл? – его голос эхом отразился от стен прихожей. Маркус чувствовал себя совершенно чужим в доме этой женщины. От желания развернуться и убежать кожа покрылась мурашками. Дорожка, обозначенная оплывшими свечами и разбросанной одеждой, вела из гостиной вверх по лестнице. Тускло освещенный лестничный пролет украшали фотографии деда Сьюзан, Генри Прюитта. Еще там были детские фото Сьюзан, где она сидела на коленях у женщины, которая, должно быть, была ее матерью. Маркус собирался двинуться дальше в гостиную, когда сверху донесся тихий стон. От испуга он едва не выронил пистолет.

Сделав вдох, Маркус попытался успокоить бешено колотящееся сердце. «Держи себя в руках». Он прислушался. Стон повторился. Только это был стон не боли, а удовольствия. Маркус вздохнул и покачал головой. Неудивительно, что шеф не отвечал на звонки. Офицер Грэй убрал оружие в кобуру.

По мере того как он поднимался по лестнице, стоны становились все громче и хаотичнее, пока не достигли пика – что, с учетом обстоятельств, было почти комичным. Воздух в доме обладал каким-то противоестественным качеством, и Маркус задался вопросом, действительно ли он бодрствует, а не спит дома, в подвале своей матери, и все это ему только снится.

Можешь поиметь ее следующим.

В паре футов от полуоткрытой двери Маркус замешкался. Голос у него в голове исказился от помех – тот же самый голос, который он слышал по полицейской рации. Коридор поплыл, перед глазами появились темные пятна. Маркус слышал у себя в голове шум церковного собрания, миллион бормочущих голосов.

Когда с моим дитем будет все кончено, можешь поиметь ее, если захочешь, Маркус. Можешь трахнуть весь город, если захочешь. Мужчину, женщину, ребенка, мой господь не будет тебя осуждать. Что для ложного бога грех, в нашей вере – добродетель.

Он прислонился к стене, пытаясь унять бушующие в голове волны. Живот крутило.

У меня есть лишь один вопрос, Маркус. Будешь ли ты страдать ради меня? Будешь ли чтить Старые Обычаи и исполнять мою волю?

Маркус побрел вперед, тщетно пытаясь справиться с накатывающей тошнотой. Когда он пересек порог спальни, к горлу подступил комок непереваренного завтрака.

Оззи Белл лежал на кровати голый и прикованный наручниками к стойкам. Его безжизненное тело, подобно свитку из плоти, покрывали вырезанные на коже кровавые символы. На краю кровати стояла, наклонившись вперед, обнаженная Сьюзан Прюитт, в то время как ее брат Зик трахал ее сзади. С каждым толчком она стонала. По губам у нее текли ручьи черной жижи.

– Можешь поиметь ее следующим, – ухмыльнулся Зик, шлепнув по голой заднице Сьюзан с такой силой, что змея, выколотая у нее на бедре, заплясала от удара. – Она вся твоя, если будешь страдать ради нас.

Сьюзан подняла голову и улыбнулась, обнажив вымазанные в грязи зубы.

– Я не могу… – успел лишь произнести Маркус, прежде чем полностью утратил дар речи. Зик слез с сестры и приблизился к двери. Маркус потянулся к кобуре, нащупал рукоять пистолета и вскрикнул от ужаса, когда Зик Биллингс положил руку ему на лицо.

– Сможешь, – сказал Зик.

Чак Типтри постучал в парадную дверь старого дома Имоджин и стал ждать, слушая приглушенные шаги и голоса внутри. Вытянув шею, оценивающе посмотрел на следы вандализма, о котором Джек сообщил двумя днями ранее. На досках крыльца все еще просматривались пятна красной краски, и хотя осколки стекла были убраны, полиэтилен, которым Джек затянул разбитые окна, уже успел порваться. От легкого дневного ветерка внутри трепетали занавески.

Он переступил с ноги на ногу, посмотрел на часы и поцокал языком. От этого старого дома ему было не по себе и раньше – еще до кончины Имоджин и последовавших событий. Когда они с Джеком были детьми, он всегда просил играть во дворе, а не в доме. Этот особняк казался ему каким-то неправильным, вызывал мурашки – как поход в церковь, – будто там ему было не место.

«Ты же клялся, что никогда больше не вернешься сюда, – сказал он себе. – А еще клялся, что никогда больше не увидишься с тем профессором».

Но вот он снова здесь, по просьбе доктора Бута. Чак корил себя за то, что взял трубку. В прошлый раз он просто ничего не знал, но сейчас оправдания не оставалось. Он был таким же упрямым, как и вся его родня, хотелось ему это признавать или нет. Сделал карьеру благодаря своему исключительному упрямству, даже когда шансы были против него.

Из-за открывшейся двери показалось покрытое синяками лицо Джека.

Чак ахнул.

– Что, черт возьми, с тобой стряслось?

– Встретился с матерью. Кстати, привет. – Джек криво улыбнулся. Чак изумленно таращился на израненное лицо брата, на темные отметины на горле. – Послушай, объясню позже. Входи уже в дом. Кофе готовится. Приедет Стеф, тогда и приступим.

– Хорошо, – сказал Чак, неохотно переступая порог. В воздухе все еще держался затхлый запах старого дома, но было кое-что еще. Что-то несвежее, вроде фрукта, который вот-вот испортится или уже испортился. Чак проследовал за Джеком на кухню, где у стойки стоял и наливал себе кофе уже знакомый ему человек.

Чак замер, не зная, что сказать. А что он мог сказать? Их последняя встреча оказалась далеко не приятной, и, если б не Имоджин, он был уверен, что все обернулось бы насилием. Хотя прошло несколько месяцев. Может, все уже изменилось. А может и нет. В любом случае Чак был ошеломлен, обнаружив на экране телефона имя старого профессора. Возможно, именно поэтому он все-таки ответил – из-за неверия или даже шока.

Доктор Бут повернулся, удостоил Чака небрежным кивком и полез в карман за серебряной фляжкой. Подлил содержимое в кофе.

– Хотите немного, мистер Типтри?

– Нет, спасибо.

– Джек?

Джек сперва покачал головой, но передумал и кивнул.

– Возможно, поможет расслабиться.

– Молодец, – доктор Бут плеснул бурбона Джеку в кофе и закрутил крышку на фляжке. – Спасибо, что пришел, Чак.

Трое мужчин стали молча потягивать кофе. В тесной кухоньке стоять им было неловко.

– Итак… – начал Джек, – ребята, как насчет того, чтобы рассказать мне, откуда вы знаете друг друга?

Чак усмехнулся.

– Да, док. Предоставлю вам такую возможность.

Профессор Бут хмуро посмотрел на него, делая очередной большой глоток приправленного спиртным кофе. Чак с нетерпением стал ждать, когда с языка старика сорвутся слова. Как много знает Джек? Рассказал ли ему доктор Бут о ритуале, в подготовке к которому Имоджин провела последние годы своей жизни? Или об отношениях, которые у них были последнее десятилетие?