Тоби Клементс – Зимние странники (страница 2)
Томас приближается к сестринской обители. Обмороженные ноги горят, в них ощущается пульсация. Окоченевшие пальцы до того распухли, что он вряд ли сможет сегодня держать в руке перо, а значит, ни на йоту не продвинется в переписывании псалтири. Даже зубы ломит от холода.
У ворот сестринской обители Томас ненадолго останавливается, заглядывает во двор, хотя знает, что это грех, затем покидает сень монастырских стен и срезает путь через поле, которое послушники грядущей весной засеют рожью. Идет примерно фарлонг[9] по протоптанной в снегу тропинке до навозной кучи у реки. Здесь тропинка заканчивается. Дальше – вздыбленный снег, проломленный лед. Словно кто-то набирал воду.
По пологому берегу Томас спускается на скованную льдом реку. Вокруг его щиколоток вьются завитки туманной дымки. Он топчется на месте, проверяя прочность ледяного покрова, хотя знает наверняка, что лед крепкий, выдержит и запряженную волом повозку, потом в несколько широких шагов быстро переходит через заиндевелые камыши на другую сторону. Выкарабкиваясь на берег, снова слышит лисий вой – хриплый, пронизанный болью. Томас замирает. Вой внезапно обрывается, будто отрезанный.
Вновь охваченный нерешительностью, Томас оглядывается на приорат – скопление низких каменных зданий, теснящихся вокруг приземистой церковной башни. Сквозь крышу трапезной в бледнеющее небо струится дым. Томас жалеет, что пришлось покинуть надежные стены монастыря. Сейчас бы готовился к богослужению или, может, еще бы спал и грезил во сне о лете.
Будь он проклят, приор. За то, что разбудил его. Послал за лисой.
А почему? Почему именно его? Почему не этого Джона, который расставил силки? Томас – писец, иллюминатор[10], а не какой-то там послушник, деревенский мальчишка на побегушках. Сегодня он намеревался украсить позолотой одну из заглавных букв, отполировать золотой слой собачьим клыком брата Ательстана. А теперь у него пальцы как колбаски.
Томас прекрасно понимает, что это, конечно, все происки приора. Тот задался целью сбить с него спесь. Так и сказал накануне вечером, когда за ужином проповедовал против гордыни. Во время трапезы Томас не раз чувствовал на себе взгляд старика, но не придал этому значения. Не выказал должного раскаяния. Вот ему и преподали урок.
Он идет туда, где снег глубже и белый покров ни разу не был потревожен с тех пор, как начались снегопады после Дня св. Мартина[11] в минувшем году. Бредет по колено в снегу, оступаясь, барахтаясь. Вскоре на нем нитки сухой нет. Но Томас не останавливается, поднимается по покатому склону к самой роще. В нескольких шагах перед ним вырастает стена из переплетенных сучьев. Дышать больно. Томас вглядывается в кружево спутанных ветвей, но не видит ничего, кроме темноты. Тем не менее он уверен: там что-то есть. Волосы на затылке опять встают дыбом. Концом посоха он раздвигает ветки.
Взрыв шума. Оглушающий треск. Душераздирающий крик, хлопанье крыльев. Что-то черное летит на него – прямо в лицо, в глаза.
Взревев, он пригибается, размахивает посохом, бросается в снег.
Но ворона уже далеко.
Летит прочь, оглашая округу жутким карканьем.
У Томаса сердце рвется из груди. Он причитает, бормочет что-то невразумительное. Когда встает на колени, видит, что руки у него посинели, под тунику набился снег.
Ворона уселась на увенчанный снежной шапочкой шест у навозной кучи.
– Мерзкая птица! – кричит Томас, потрясая посохом. – Подлая мерзкая птица!
Ворона не обращает на него внимания. В монастыре начинает звонить колокол. От реки поднимается туман – густой, будто шерсть. Томас поворачивается лицом к роще. Теперь он полон решимости, но не знает, как пробраться через колючие кустарники. Бьет по ним посохом, идет вокруг рощи, пока не находит тропинку, проторенную, очевидно, братом Джоном, предполагает Томас. Он ныряет под низкие ветки, продирается в рощу. Сучья цепляются за тунику, с верхних веток на него сыплется снег. Он переступает через поваленное дерево и оказывается на краю маленькой поляны. Что-то заставляет его остановиться. Он отводит в сторону ветку, и вот она, лиса – тусклое рыжее пятно во мгле.
Томас делает шаг вперед.
Шея и нога зверушки застряли в проволочной петле, а сама проволока закреплена на отростке граба. Лиса, почти окоченевшая, стоит на задних лапах – по сути, висит. Голова ее поникла, узкая мордочка утыкается в окровавленную грудку. Снег она лапами соскребла до самой черной мерзлой земли; всюду кровь, клочья рыжего меха.
Томас крестится, стоит как вкопанный, прислушиваясь. Ухо улавливает какие-то звуки. Потом до него доходит, что их издает лиса. Она еще дышит: после каждого вдоха, сопровождающегося свистящим клокотом, следует мучительный выдох и хриплый взвизг.
Спустя мгновение лиса, по-видимому учуяв Томаса, приподнимает голову.
Охнув, он отступает на шаг.
Лиса ослеплена, из пустых блестящих глазниц сочится густая кровь.
До него доносится карканье вороны.
– Подлая мерзкая птица! – выдыхает Томас. И снова крестится.
Лиса устало роняет голову на грудь.
Томас собирается с духом, подступает к лисе, поднимает посох и с размаху вонзает наконечник в голову зверька, как учил декан.
Томас вытаскивает из чаши раздробленных костей наконечник, измазанный в кашице серого мозга с темно-красными прожилками, вытирает его о снег под грабом. Управившись, на пару мгновений замирает в неподвижности, потом напоследок осеняет лису крестным знамением, благословляя тварь Божию, и уже хочет уйти, как вдруг вспоминает наказ приора.
Томас со вздохом отставляет в сторону посох и ищет узел, перебирая пальцами проволоку от ветки, за которую она зацеплена, до самого низа ствола, обвитого стеблями ломоноса. Задача не из легких. Пальцы онемели, а узел, затянувшийся туго-натуго, когда лиса пыталась вырваться из петли, покрыт ледяной коркой.
Стоя на коленях, прижимаясь ухом к шершавому стволу, Томас пытается распутать узел, но он не поддается. Тут нож надобен, спохватывается Томас, проклиная себя за забывчивость. И вдруг слышит крики людей и топот лошадиных копыт, несущиеся со стороны дороги.
Глава 2
Светает. Сестра Кэтрин забирает ведро из кельи приорессы и выходит во двор. Грудь мгновенно сдавливает от холода.
– Да хранит вас Господь, сестра Кэтрин.
Ее приветствует сестра Элис – самая юная из монахинь, она недавно в монастыре. Девушка кутается в теплый плащ, пар дыхания клубится перед ее лицом.
– И тебя пусть хранит Господь, сестра Элис. Вижу, ты не в часовне?
– Сначала пройдусь, – невозмутимо отвечает сестра Элис, будто для нее это самое привычное дело. Кэтрин хмурится. Эту прогулку она совершает ежедневно вот уже семь лет, и ей ни разу никто не составил компанию. Говоря по чести, она рада, что сегодня у нее появилась спутница. Ночью вопил какой-то зверек, и ей немного тревожно.
– Что ж, пойдем, сестра Элис, вдвоем веселее. – Элис помогает ей отодвинуть засов на воротах. Когда Кэтрин отводит от ноги ведро, в нем что-то бултыхается, и язык теплого пара облизывает ее запястье. Кэтрин пробирает дрожь.
Монахини выходят за ворота, идут по тропинке, проламывая ногами свежую корочку замерзшего за ночь снега. От реки поднимается густой туман. С шеста слетает ворона.
Элис останавливается.
– Всегда ненавидела птиц, – молвит она. – Эти перья… бр-р.
Кэтрин задумывается. Эх, если бы у нее было время на такие капризы!
Она продолжает путь. В стылой тиши разносится громкий стук ее шагов. Сестры доходят до вытоптанного минувшим днем пятачка возле навозной кучи, и Кэтрин отмечает, что сегодня до них кто-то – возможно, один из послушников – здесь уже побывал, перебрался на другой берег реки. Она ставит ведро на снег и поднимает крышку бочки. Раздается хруст сломанной ледяной корки. Одно из преимуществ зимы, думает Кэтрин: мороз распугал ленивых мух, которые обычно мгновенно слетаются к открытой пасти бочки, а оттуда такая вонь прет, что можно задохнуться. Сестра Элис пытается подать ей ведро, но, поскользнувшись, едва его не роняет.
– Дай я сама, – говорит Кэтрин.
– Но я хочу помочь.
И Кэтрин в очередной раз задается вопросом, что привело сюда Элис. Не к реке, где она стоит и держит ведро с испражнениями приорессы, а в монастырь вообще. Элис слишком юна и мила, чтобы дожидаться здесь смерти, как другие сестры. Худенькая, конечно, так ведь ныне мало кто упитан, разве что приоресса да сестра Джоан. И все-таки, даже с ведром нечистот в руке и капелькой на кончике порозовевшего носа, Элис похожа на неземное существо, а отнюдь не на монахиню. И одежда на ней чистая, без заплат, а четки изящные, из слоновой кости – наверное, подарок от кого-то из любящих родственников, – и сама она вся воздушная, легкая, ходит, почти не касаясь земли.
– Сестра Элис, почему ты здесь? – спрашивает Кэтрин.
– Я же сказала: помочь хочу, – отвечает девушка.
– Нет, нет, ты не поняла. Не здесь у реки, а в монастыре.
– О, – улыбается Элис. – Так ведь я невеста Христова.
Она даже поднимает руку, показывая золотое кольцо на пальце.
– А вы? Разве вы не невеста Христова?
Кэтрин затрудняется определить, шутит Элис или нет, но она задумывается о себе. Маленькой девочкой ее привели в монастырь и оставили в альмонарии[12]; при ней нашли только кошелек с деньгами и несколько писем. А теперь она каждое утро выносит за приорессой ведро с ее дерьмом.