Тоби Клементс – Зимние странники (страница 18)
– Нам нужно посидеть здесь до отплытия, пока корабль не увезет нас подальше от монахов, – говорит продавец индульгенций. Он смотрит через щель в окне.
– Или пока капитан не сдаст нас, – добавляет Кэтрин.
– Увы, – соглашается с ней старик, – похоже, он и впрямь готов мать родную продать. Но я заплатил ему только половину того, что с нас причитается. Пообещал, что вторую половину отдам после того, как он благополучно доставит нас в Кале, где меня, сказал я, встретят с деньгами товарищи по ремеслу. Он не выдаст нас братьям-монахам, пока не получит свои деньги, но, поскольку ему известно, что нас разыскивают, наше путешествие может быть сопряжено с еще большими трудностями и обойтись нам дороже, чем мы рассчитывали.
Они сидят в смрадной темноте, прислушиваясь к голосам извне. Наконец наступает тишина. Монахи, судя по всему, ушли.
– Хвала Господу, – вздыхает продавец индульгенций. В темноте видны только белки его глаз.
За дверью раздаются чьи-то шаги на трапе, крики, снова шаги и снова крики. Парусник внезапно вздрагивает, кренится, оживает. Кэтрин импульсивно хватает Томаса за руку и чувствует, как он цепенеет.
– Отчаливаем, – объясняет продавец индульгенций. Над ними на корме разносится зычный голос Кобэма, словно он подбадривает матросов: «Раз, два, взяли!»
Кэтрин отпускает руку Томаса как раз в то самое мгновение, когда продавец индульгенций прижимает к щекам ладони.
– Боже милостивый на небесах! – восклицает он.
– Что? Что такое?
– Мы не сделали подношения святому Николаю, – отвечает старик. – Не принесли ему дар, чтобы в путешествии нам сопутствовала удача.
Глава 7
Восточный ветер гонит большие волны с пенящимися гребнями, они перекатываются под караккой, приподнимая парусник и бросая его ближе к подветренному берегу. Капитан Кобэм, в низко надвинутой на лицо кожаной шляпе, стоит на кормовой палубе, широко расставив ноги, и бранится что есть мочи.
– Черти в преисподней! – ревет он. – Будьте вы прокляты!
Продавец индульгенций и Томас сидят на корточках рядом и, опустив головы между ног, ободранными ладонями цепляются за кренящийся борт.
– Мы разобьемся! – кричит старик, перекрывая вой ветра. – Нужно было заказать мессу, сотню месс.
Его снова рвет, и он вытирает рот тыльной стороной ладони. Роберта Дода тошнило всю ночь, и от натуги он обессилел. Лицо его пожелтело, глаза налились кровью, борода пропиталась слизью, которую не смывает даже дождь.
К вечеру он слабеет настолько, что не может сидеть. С помощью Кэтрин и юнги Томас переносит его в каюту и укладывает в грязный гамак.
– Пресвятые угодники, – стонет старик, – разве я мало страдал? Мне посоветовали принять целебную ванну. Сказали, это поможет. Я велел служанке – она хорошая девочка – утопить новорожденных щенков-фокстерьеров. Потом велел выпотрошить несчастных и,
Все его существо снова сотрясает рвотный спазм, но наружу уже ничего не выходит: желудок пуст.
– …с двумя шкурами недавно освежеванных козлят. Одну положил на голову, другую – на грудь, чтобы не подхватить простуду. Мне сказали, что этого будет достаточно, что я исцелюсь, но куда там. Нет. Господь желает, чтобы я умер от морской болезни.
– Капитан говорит, от морской болезни еще никто не помер, – вставляет юнга, задержавшись в дверях каюты, чтобы хоть немного побыть не под дождем.
– Только мысль о смерти и не дает мне умереть, – стонет продавец индульгенций.
Юнга смеется и спешит прочь, балансируя на покатой палубе. Дверь в каюту с грохотом захлопывается.
– Хороший парнишка, – говорит продавец индульгенций. – Чем-то похож на моего мальчика.
– У вас есть сын?
– Похоронил его три года назад, – качает головой старик. – Чума.
Непогода буйствует еще два дня. Парусник выдерживает шторм, и, когда дождь прекращается, жизнь на палубе возобновляется. В вышине парят чайки – белоснежные крылья на фоне синего неба. Светит солнце – ласкает теплыми лучами кожу, хоть до костей и не прогревает. Кок разводит костер на своей каменной плите и варит похлебку из рыбы, которую наловил юнга. Судно по-прежнему бросает на волнах, но команда принимается чинить паруса. Все, что промокло, сушится, в том числе и продавец индульгенций.
На следующий день земля по правому борту удаляется, на горизонте появляются корабли. Вода под носом парусника меняет цвет, становится как пенящееся пиво. В ней плавают обломки бочек, перья, грязные камыши, дохлая собака.
– Плывем через эстуарий, – объясняет юнга, показывая куда-то на запад. – Там Лондон.
Капитан Кобэм теперь более бдителен, велит юнге вскарабкаться по вантам на грот-мачту и оттуда вести наблюдение.
– Пиратов боится, – тихо объясняет продавец индульгенций. – Еще одна беда, которой теперь приходится опасаться.
Томас рассеянно хмыкает. Ему кажется, он вообще не спит с тех пор, как покинул монастырь, ибо каждый раз, стоит ему закрыть глаза, он представляет Райвена или его телохранителя-великана в тот самый момент, когда верзила готовится выдавить ему глаз. Или вспоминает гибель декана в клуатре. И все эти образы оживают, как будто те события происходят теперь, а не случились несколько дней назад. И каждый раз он резко просыпается с гулко бьющимся сердцем и видит, что у него сжаты кулаки.
Он пытается молиться об избавлении от этих снов и просит Господа отомстить от его имени. Но, произнося молитву, невольно воображает себя избранным орудием Господа. Представляет, что находит Райвена, как предлагал это сделать продавец индульгенций, и вступает с ним в поединок: бьет его, режет, топчет, ломая кости, терзая плоть. И каждый раз ему приходится унимать свои фантазии, успокаивать себя и возвращаться к молитве.
Продавец индульгенций, сидя рядом с ним на тюке, вздыхает.
– Представляю, как ей тяжело, – говорит старик, кивая в сторону Кэтрин. Та стоит к ним спиной в носовой части парусника. – Сбежать из монастыря, чтобы оказаться в самой гуще толстокожих мужланов.
Не отвечая, Томас снова бросает взгляд на Кэтрин. У той спина прямая, плечи напряжены.
– А что ты, брат Томас? Вернешься в свою обитель?
– Когда-нибудь вернусь, – молвит он. – Там хорошо.
– Хорошо-то хорошо, – соглашается продавец индульгенций, – только, сдается мне, эта хорошая жизнь продлится недолго.
– Вы о чем?
– В монастырях сосредоточены слишком большие богатства, – осторожно начинает старик, показывая в сторону суши. – Наши герцоги из кожи вон лезут, устраивая выгодные браки для своих детей. Однако самым выгодным во всей Англии был бы брак между аббатом Вестминстера и аббатисой Сиона. И такие люди, как твой Джайлз Райвен, непременно найдут способ – не мытьем, так катаньем – прибрать к рукам чужое добро, и потом уже – лета не пройдет – все монастыри, приораты, женские и мужские обители станут добычей в чьей-нибудь охотничьей сумке.
Речь продавца индульгенций прерывает крик юнги на мачте. Парнишка что-то увидел. Все матросы прекратили свои занятия.
– Что там? – кричит Кобэм.
– Балингер[43], – сообщает юнга. – Идет быстро. Десять весел, может больше. Грот поднят. Идет к мысу.
Томас вскакивает на ноги, идет на корму к Кэтрин и видит, что один из кораблей буквально летит по реке. Весла ритмично опускаются в воду, уверенно толкая балингер вперед. Кобэм зычным голосом отдает указания, и матросы ослабляют натяжение парусов, чтобы сбросить ветер. Корабль замедляет ход. Они ждут.
– Изменил курс! – кричит юнга. – Идет к нам.
Кобэм, чертыхнувшись, отдает новые указания. Команда снова натягивает паруса, каракка кренится. Кобэм поворачивает румпель, направляя судно на восток, в открытое море.
Разговоры утихают. Матросы напряжены.
– Что там? – кричит Кобэм.
– За нами гонится, – отвечает юнга.
По палубе прокатывается стон.
– Проклятые пираты, – бранится Кобэм. – Плохо дело. Граф Уорик должен был навести порядок в этих водах, а тут вон что. Разве что?.. – И вдруг его осеняет. – Кто они? – спрашивает он юнгу. – Видишь какие-нибудь знаки отличия?
– Металл сверкает на солнце.
– Доспехи?
– Может быть. Шлемы точно есть.
– Не исключено, что это люди Уорика, – предполагает Кобэм.
Они смотрят на залатанные паруса, которые опять сдуваются, потому что ветер стихает. Каракка теряет ход. Снова выругавшись, Кобэм принимается нажимать на румпель, словно это может ускорить движение судна.
– Эй, кок! – кричит он. – Слышь, кок! Хватит жрать сухари. Давай свисти, вызывай ветер!
Кок – генуэзец, по словам продавца индульгенций, – начинает свистеть. По тяжелой парусине прокатывается рябь.
– Свисти, придурок! Не останавливайся! – Кобэм мечется по палубе. – Саксби! Эй, Саксби! Бросай за борт все лишнее.
Саксби – помощник капитана, темноволосый кудрявый громила с золотой серьгой в форме кольца в одном ухе. Он хватается за еще теплый каменный очаг кока, не без труда поднимает его, вразвалку идет с ним к борту и бросает в зеленую воду. Глухой всплеск, фонтан брызг, летящих через палубное ограждение. Кок ни на мгновение не перестает свистеть. Саксби и еще трое матросов перекидывают через борт якоря. Те с гулким «бух-бух» плюхаются в воду.
– Святой Иисусе на кресте, – бормочет Кобэм. – Сколько ж денег ухнуло!
– Капитан, нас догоняют! – кричит юнга.