Тина Миляева – Витька Бубликов. Разрушить реальность (страница 1)

Тина Миляева

Витька Бубликов. Разрушить реальность

Глава 1: Искра, которая сожрала туалет и мою репутацию

Всё началось с того, что я, Витька Бубликов, обычный девятиклассник школы № 666 им. Перельмана (не спрашивайте, почему у нас такой номер – наш директор, Сергей Иванович, большой оригинал, любит говорить: "Число – лишь символ, а истина в интегралах!", хотя все шепчутся, что он просто выиграл ставку в покер на право назвать школу как хочет), решил в очередной раз попытать счастья и произвести впечатление на Катю Ромашкину.

Катя… Ну, Катя – это не просто объект моих тайных (и, честно говоря, после вчерашнего инцидента с аквариумом в кабинете биологии, уже не очень-то тайных) вздохов. Она – это катастрофа в кедах, ураган в юбке-шотландке и солнце в пасмурный питерский день, сплетенное в две тугие косы. Косищи у нее были такие, что мои жалкие бицепсы, накачанные тасканием портфеля с учебниками и бутербродами, нервно курили в сторонке. А взгляд… Ох, этот взгляд. Не холодный, нет. Пронзительный. Как будто она видит тебя насквозь, видит все твои глупые мысли про ее ресницы и смешок, и от этого поджилки предательски сводит, а коленки делаются ватными.

Обычно мои попытки «блистать» заканчивались предсказуемо плохо: либо я эффектно шлепался в самую глубокую лужу у ворот именно в момент ее появления, либо «случайно» стирал ее идеальные конспекты по термоядерному синтезу (она фанатеет от физики, как наш директор от необычных номеров школ) не просто ластиком, а ластиком, предварительно пропитанным клеем «Момент» для «эксперимента». Результат: Катина тетрадь и мои надежды слипались намертво.

Но тот день… тот день казался таким обычным. Серое небо за окнами, скучный гул голосов в коридоре после последнего звонка, запах старого линолеума, пыли и чьих-то булочек с корицей из столовой. Мы стояли у окна, где обычно тусуются старшеклассники. Я что-то бормотал про новую задачу по геометрии, пытаясь казаться умным и заинтересованным, а сам залип на ее улыбку. Она смеялась над чьей-то шуткой, и ямки на щеках играли, а солнце (да-да, оно на секунду пробилось сквозь питерскую хмарь!) ловило золотые искорки в ее карих глазах. Я застыл, как дурак, забыв про геометрию, про школу, про все. Мир сузился до Катиного смеха и этих искорок.

И вдруг… Вдруг почувствовал странное.

Сначала – легкое покалывание в висках, будто кто-то вставил туда тонкие иголки. Потом – жжение. Неприятное, нарастающее жжение прямо под веками. Не как от соринки, а… как будто кто-то насыпал мне за ведра горсть самого злого перца чили, а потом, для верности, поднес к глазам раскаленную спираль от фена на полную мощность! Воздух передо мной заколебался, как над асфальтом в жару, только холодным, колючим колебанием. В ушах зазвенело – высоко, тонко, как комариный писк, только громче, настойчивее. Запах пыли и булочек сменился резким, едким запахом озона – как после сильной грозы или когда ломаешь батарейку.

– Витьк, ты чего? – услышал я сквозь звон голос Кати, но он звучал как из-под воды, глухо и далеко.

Я невольно зажмурился сильнее, стиснув зубы. Боль была нестерпимой! Глаза горели, слезы хлынули ручьем, но не приносили облегчения, а лишь жгли кожу щек. Внутри черепа что-то гудело, нарастая, как трансформаторная будка перед взрывом. По спине пробежали мурашки – не от страха (его я осознал позже), а от какого-то дикого, неконтролируемого напряжения, сконцентрировавшегося где-то за глазными яблоками. Казалось, череп вот-вот треснет по швам. Я инстинктивно схватился за голову руками, согнувшись пополам.

– Бубликов! Ты чего, заболел?! – это уже было ближе, тревожнее. Катя. Ее рука легла мне на плечо, но прикосновение обожгло, будто ударило током. Я дернулся.

И в этот момент, когда боль достигла пика, когда мир внутри моих сомкнутых веков был заполнен только белым адским светом и гудящей болью, я почувствовал… толчок. Не физический. Что-то внутри, в самой глубине этого кошмара, резко, мощно выплеснулось наружу. Как невидимая волна. Как… выстрел.

Жжение и гул прекратились почти мгновенно, сменившись оглушительной тишиной и странной пустотой в голове. Я стоял, согнувшись, тяжело дыша, слезы текли по моему лицу. Тишина вокруг была… неестественной. Гул коридора исчез.

Я осторожно, через щелочку, разжал веки. Слезы застилали взгляд, но я успел заметить две вещи. Катя Ромашкина стояла в метре от меня, застывшая в немой сцене. Ее рот был открыт от изумления, глаза – огромные, полные непонимания и… страха? Одна из ее знаменитых кос слегка растрепалась. Плакат "Законы Ньютона – основа мироздания!", висевший на стене прямо напротив меня, аккурат над головой завуча (которая только что проходила мимо с пачкой журналов), был… испещрен дырами. Не просто порван. Казалось, его прошила очередь из раскаленных игл. Края дыр обуглены. От него шел легкий, едва заметный дымок и тот самый запах озона. А завуч, бледная как мел, стояла, прижавшись спиной к противоположной стене, и медленно соскальзывала вниз, роняя журналы. Ее взгляд был прикован ко мне.

Я медленно выпрямился, чувствуя себя абсолютно опустошенным и чудовищно испуганным. По лицу все еще текли слезы. Я посмотрел на свои дрожащие руки, потом на Катю, на дырявый плакат, на завуча…

– Э-это… – хрипло начал я, но голос предательски сломался.

В тот день всё пошло не просто по кривому сценарию. Оно пошло по сценарию апокалипсиса лично для Витьки Бубликова. И самое страшное было в глазах Кати Ромашкиной – в них уже не было ни смешинок, ни удивления. Только шок. И вопрос, который висел в воздухе тяжелее свинца.

– Что это было, Витька? И что ты? Вить, ты чего? – Катя нахмурилась. – У тебя лицо, как у помидора после бани.

– Да так… – пробормотал я, пытаясь стряхнуть это пекло. – Солнце, наверное, в окно бьёт… или аллергия… на твои духи… – брякнул я первое, что пришло в голову. Гениально, Бубликов, просто шедевр пикапа. Аллергия. На духи.

Катя фыркнула, но не обиделась. Слава богу. А жжение… жжение только усиливалось. Я снова открыл глаза и посмотрел на плакат над её головой: «Берегите учебники – они ваши друзья!» На плакате был нарисован улыбающийся букварь. И вдруг… у букваря задымился уголок.

Я моргнул. Плакат цел. Наверное, показалось. От напряжения.

– …и вот я думаю, – продолжала Катя что-то про нового тренера по карате, – он такой весь из себя крутой, а штаны у него…

Жжение вернулось с удвоенной силой! Я уставился на её ранец, висевший на плече. Дорогой, розовый, с блёстками. Я подумал: «Вот бы он сейчас… ну… слегка затлел? Чтобы я героически потушил?». Исключительно ради спасения Катиных тетрадок, конечно же. Не со зла.

И случилось нечто, от чего у меня волосы встали дыбом (а они и так вечно торчат). От молнии на ранце Кати выскочила маленькая, но очень злая искорка. И щёлкнула прямо по синтетической ткани.

– Ой! – вскрикнула Катя, отдергивая руку. – Что это?!

Я замер, обливаясь ледяным потом. Искорка исчезла. Ткань лишь слегка потемнела. Фух. Откашлялся.

– Статическое… электричество… – выдавил я. – От твоих… блёсток…

Катя посмотрела на меня как на идиота. Что, в общем-то, было справедливо. Но тут жжение в глазах достигло апогея. Будто два раскалённых шарика для пинг-понга вставили мне в глазницы. Я зажмурился так сильно, что увидел звёзды. И не звёзды Млечного Пути, а какие-то конкретные, злые, искрящиеся.

– А-а-а-а! – донесся вопль из… туалета через стенку.

Мы с Катей переглянулись. Потом из-под двери мужского туалета повалил густой, чёрный, вонючий дым. Пахло палёным пластиком, дерьмом и отчаянием.

– Пожар! – заорал кто-то в коридоре. – Туалет гориииит!

Хаос нарастал как снежный ком, катящийся с горы, смазанной маслом. Ученики высыпали из классов с криками «Ура! Уроки отменяются!». Учителя бегали как ошпаренные, пытаясь набрать «01» на древних кнопочных телефонах. Директор, наш любимый Иван Иваныч Пупсень-Вупсень (так его звали за глаза, ибо он был круглый и вечно в поту), выскочил из кабинета в… костюме Деда Мороза? (Он репетировал новогодний сценарий. В июне. Потому что оригинал).

– Кто?! – гремел он, потрясая бородой, от которой уже тлел уголок. – Кто посмел?! Я вас всех… в угол! В угол поставлю! Огнетушитель! Где огнетушитель?! Ох, ё-моё!

Я стоял как вкопанный, глядя на дымящуюся дверь туалета. А в голове стучала одна мысль: Это я. Это мои глаза. Я поджёг школьный туалет. Взглядом. Пытаясь впечатлить девчонку.

Катя смотрела на меня. Не с ужасом. С… каким-то странным, пристальным любопытством. Как биолог на редкого жука.

– Витьк… – медленно начала она. – А это… случайно не ты? Ты так сосредоточенно на мой ранец смотрел, а потом бац… и туалет…

– Что?! – пискнул я, стараясь сделать лицо максимально невинным. – Да ты чего! Я что, пироман какой? Я… я аллергик! Помнишь? На духи!

Тут из туалета вывалился наш завхоз, дядя Стёпа. Вернее, то, что от него осталось. Лицо в саже, очки запушенные, а на голове… на голове дымился кусок туалетной бумаги, прилипший к лысине. Он кашлял, тыча пальцем в мою сторону.

– Он! – хрипел дядя Стёпа. – Бубликооов! Я видел! Он так… так посмотрел на унитаз, а тот – БАБАХ! – и взорвался! Как граната! Только вонючая!

– Взрыв унитаза?! – директор Пупсень-Вупсень подскочил как мячик. – Бубликов?! Опять ты?! В прошлый раз ты аквариум в кабинете биологии перевернул, рыбок уволил! Теперь туалет взорвал?! Да я тебя… я тебя…