Тина Макерети – Воображаемые жизни Джеймса Понеке (страница 43)

– Я вас видел, парень. На нашем корабле грязного мужеложества мы не потерпим. – Держа меня за рубашку, Митчелл потащил меня в темноту. Ночная вахта была малочисленной – на его зов откликнулись двое его прихвостней и привязали меня к палубе, разведя руки и ноги в стороны.

– Капитан. Итан…

– Капитан сказал, что это моя забота. Ты был под его защитой, пока он не узнал, что ты собой представляешь. А с тем негром мы тоже разберемся. Можешь на нас положиться.

Ничто не может тебя подготовить. К удару.

– На этом корабле я обо всем забочусь, парень, – плюнул Митчелл мне в ухо. Он пустил в ход конец веревки, кулаки, ноги; то, чему он стал свидетелем, побуждало его к действию. На какое-то время я потерял сознание. Когда я снова пришел в себя, мои путы ослабли, хотя мои руки все еще были привязаны к поручню на палубе полубака, где меня хлестал дождь. Для меня все было кончено. Я был сплошным кровоподтеком, мокрым пятном, качавшимся в мозолистых руках корабля, который никогда не был мне домом. Я стал тьмой. Я стал Генри. Я стал долгой и жуткой беззвездной ночью. «Возьмите меня, – молил я, – с меня хватит. Покончите с этим».

Поэтому я вовсе не удивился, когда ночью меня разбудило сотрясение корабля, с ревом разламывавшегося на части, вовсе не удивился.

Когда мы ходим в море, это теплое море. Я думал, оно будет таким же холодным, как английское море. Настолько холодным, что, перестаешь себя чувствовать. Я думаю, что когда мы будем погружаться в воду, нам будет больно, как тогда, когда обжигает льдом. В то мгновение, когда настает мой черед, я вижу, как вздымаются огромные волны, словно боги прекратили прения, чтобы дать мне увидеть, как все происходит, по одному медленному мгновению за раз. «Вот и все, – думаю я. – Вот как все закончится». И тогда я понимаю, что не хочу такой смерти, не здесь, так далеко от всего, что я люблю, в этих чужих водах, на корабле белого человека. Но Билли где-то здесь – я думаю о нем и о Генри с Итаном. Думаю обо всех своих друзьях в Лондоне. А потом думаю о своих матери с отцом, и мне любопытно, воссоединюсь ли я с ними на этот раз. Все это я вижу в этой холодной и неподвижной временной впадине.

Но вот море, теплое море, и я погружаюсь в его глубину. Как младенец в теплую ванну. О, ты, моя мама. О, ты. У меня заканчивается дыхание, и нельзя вдохнуть, разве что вдохнуть воду. Боль закончилась. Мы все в конце концов вернемся сюда, и меня охватывают лень и безразличие, я готов, океан может меня забирать. Возможно, не мой океан, но разве не все водные пространства одной крови? Если я утону, разве он не отнесет меня домой? Разве его течения не отнесут мои кости туда, где они должны быть? Я размышляю о том, что лежит в глубине, и по мне холодной полосой пробегает страх. Волны все накатывают, но потом деревянный поручень, к которому я привязан, снова выскакивает на поверхность, увлекая меня за собой. Мои связанные руки поднимают меня ровно настолько, чтобы можно было дышать. Путы держат меня, даже когда у меня самого нет сил держаться. Мой желудок выходит из-под контроля.

И вот я набит до отвала. Мои уши, нос, рот, глаза полны морем. Море – под веками и между ног. Я настолько же море, насколько человек. Я – океан, но океан не хочет меня принимать.

Весьма скоро океан меня выплевывает.

Внизу твердая, острая поверхность. Потом песок и спокойствие. В этом пятачке на возвышенности течение замирает. Меня поглощает черная ночь. И, как и море, эта черная ночь тепла, а я жив. Я могу стоять, вода доходит мне примерно до пояса, поблизости бьются друг о друга обломки корабля и бог знает что еще, заставляя меня громко позвать. «Эй! Есть тут кто-нибудь?» Луна и звезды дают ровно столько света, чтобы я мог разглядеть зазубренные края досок, и мачт, и раздавленных бочек, толстые, обмякшие, неподвижные тела. Я хочу побежать к ним, хочу потребовать отдать их мне, но теперь мои собственные конечности топят меня, толстые и бесполезные. Все, что я могу, – это держать голову и руки над водой благодаря плавучести деревянного поручня. «Есть тут кто-нибудь? Эй! Здесь есть на чем стоять! Риф? Риф! Плывите ко мне, если меня слышите! Есть тут кто-нибудь?»

В моем голосе мало силы. Меня затапливает стыд, забирая себе оставшееся место.

Я никого больше не слышу. Каким образом земля сумела подняться из моря и поймать меня, мне не ведомо. Но вот я стою в море, в ночи, и жду.

Глава 18

Я очнулся и по тому, как солнечный жар забирается мне под кожу, понимаю, что день наступил уже много часов назад. Солнце высоко, не в зените, но достаточно высоко для того, чтобы палить на меня уже много часов. Это чудо, что я не утонул. Я остаюсь в вертикальном положении только благодаря веревкам, которые еще недавно заставляли меня надеяться на скорую смерть. И, очнувшись, я снова спрашиваю себя, зачем прилагаю столько усилий, чтобы заставлять себя дышать.

Я понимаю, что мои дела плохи. Кости горят. Суставы распухли и не сгибаются. Мои глаза, когда я заставляю их открываться, жжет так, словно в них поселилась тысяча крошечных медуз. Вокруг одна вода, и, однако, кожа на моих губах скручивается, как брошенные в огонь щепки. Во рту нет ни капли влаги. Только ком неподвижного языка.

Солнце печет, вода теплая. Но мне холодно и больно. Не знаю, насколько я могу двигаться или издавать звуки. Возможно, будет не так мучительно, если я перестану вбирать воздух в свои нежные легкие. Это было бы все равно как уснуть. Я мог бы сделать это. Но, гм, нет. Легкие хотят воздуха, он сладок, даже если его больно вдыхать. И мне все равно пришлось бы сражаться со своими путами, чтобы уйти под воду.

Не знаю, пережил ли кто-нибудь еще эту ночь. Если нет, это означает, что Билли с Итаном мертвы. У меня нет сил их оплакивать. Все мое внимание сосредоточено на боли в моем теле. Пусть мне и хотелось бы позволить морю забрать меня вниз, когда небольшая волна приносит соленую воду, заливая мне нос, рот и глаза, я из последних сил тянусь вверх. Вверх. Мое собственное тело мне враг.

Слышится постоянный рев, который, по моему разумению, не что иное, как просто мир. Море – это ревущий голос мира: оно неистово, оно грустит, оно заставляет меня выжить. Оно не заберет меня, потому что со мной еще не покончено. «Живи, – говорит оно, – даже если у тебя нет желания. Ты выживешь. Это твоя метка. Вот кто ты такой».

Я отвечаю ему, что не знаю, кто я такой. «Тсс, – говорит оно, – тсс». Я позволяю его ритму захватить меня, но оно ошибается.

А затем медленно возникают другие звуки.

Прошло уже много времени. Крик мужских голосов, но недостаточно громко, чтобы расслышать. Ритм весел. Вот они гребут – подъем и всплеск. Рыбаки? Спасатели? Приближаются. Отступают. А потом ближе, ближе. «Тсс, – говорю я, – послушай. Тсс». Но пузырьки заглушают этот последний звук, вода поднимается мне до ушей, я чувствую давление моря. Скоро мы зайдем слишком далеко, я и море; скоро оно поглотит меня по частям, и пути назад уже не будет. Но вот рывок, подъем, и на дно лодки течет вода с насквозь промокшего тяжелого груза. Я наверху. И меня колотит такая дрожь, что боль обретает ритм, словно бьет в барабан.

Ниже. Глубоко. Сладко. «Тсс», – я все еще слышу море. Кровать плывет. Генри склоняется надо мной, а Билли стоит сзади, входя в нее тем же путем, каким Итан входил в меня. И вот те мужчины. О, Генри, нет! «Тсс, – говорит она, – на этот раз я позволю им забрать Билли. Не меня. С меня хватит. Я так устала, Джимми, так устала от этого гнилого мира. Они думаю, что владеют мной, все эти мужчины. Как будто мои манда, зад и нутро принадлежат им, чтобы засаживать в них, когда вздумается. Как будто у меня нет собственных желаний, или глаз, или головы на плечах. Я королева, ты меня слышишь, Джимми? Мужчины – глупцы! – И вот она уже огонь, возносящийся, чтобы воссоединиться с солнцем, опаляя каждую часть меня. – Я люблю тебя, Джимми, но ты все равно глупый мужчина. – Банши[73] поднимается, и я смеюсь вместе с ней. Давай, Генри, возьми нас с собой всех до единого. Обожги землю. Заставь их это почувствовать. Всех до последнего тупого ублюдка. Она протягивает руку – прикосновение обжигает. «О, Джимми. Ты был одним из хороших. Когда это еще имело значение».

Вокруг долго стоит чернота. А потом сны повторяются и уходят в пустоту. Я повторяюсь и ухожу в пустоту. И простыни мокрые и холодные. И это меня сжигает.

Я сижу под деревом, вместе с Ну. И мамой. Но я больше не вижу их глаз, лишь пустые впадины. «Не волнуйся, дитя, – говорит мама, – Ну за тобой присмотрит». – «Но у нее же нет глаз, – отвечаю я, а мама меня не слышит. – Но как же Ну присмотрит за мной, мама?» Я все спрашиваю и спрашиваю. И наконец она отвечает. «Дело всегда в тебе, Хеми, верно? Знаешь, что случилось с остальными из нас? Перестань думать о себе, сынок. Остальные мертвы. Это тебе следует присматривать за своей сестрой. Знаешь ли, у нее нет собственных глаз. Если бы я знала, что ты станешь таким koretake, себялюбивым сыном – мы могли бы тебя там бросить. Тебе же нравится, когда тебя бросают, правда, мальчик?» «Да, мама», – отвечаю я. Да, да, тсс. Волны, соль, ужасное мгновение перед следующим вдохом.

Он приходит последним, и я все понимаю. Билли ухмыляется, Билли смеется, и это звук моего сердца. «Я нашел ее, – говорит он мне, – я нашел Генри!» Он одет в лучшую одежду, совсем как в тот первый день, в Павильоне. К нему вернулся былой задор, и если я сейчас закрою глаза, думаю, я потеряю его навсегда. «Не оставляй меня, Билли». Я громко всхлипываю, и меня заливает собственной рвотой. «Посмотри на меня. Стоило мне тебя встретить, как я стал жалким типом». – «Нет, Хеми. Ты стал принцем».