Тина Макерети – Воображаемые жизни Джеймса Понеке (страница 13)
Сейчас мне стыдно, но тогда я не мог понять, почему слова Художника меня смутили. Мне было всего лишь грустно, что я не поприветствовал людей, которые были частью этой земли. Я пытался спросить, почему никто не говорил о них. Почему никто не говорил
– Не беспокойся о таких вещах, Джеймс. Они не отличаются гордостью, как твой народ, и мы, иностранцы, им не особенно интересны. Тут нет ничего необычного, особенно с ростом населения в городах. А здесь тем более. Осмелюсь сказать, что игнорировать их существование является волей государства. Кое-где эта воля проявляет себя самым темным образом, – Художник помолчал. – Можно даже сказать, что кое-где считается целесообразным искоренять то, чего, по некоторым заявлениям, не существует.
Мы ненадолго задумались над замечаниями Художника, прежде чем он решил заговорить снова.
– Если они и выживут, не знаю, смогут ли аборигены когда-нибудь извлечь настоящую пользу из нашего образования и религии, насколько это возможно. Просто посмотри на них, когда тебе представится следующая возможность, и подумай о ваших различиях.
Но другой возможности мне не представилось, и теперь я понимаю, что должен был настоять на ней. Мне всем существом хотелось верить во благо английского образования, которое я намеревался получить, но слова Художника лишили меня спокойствия. Хуже того, мы покинули ту страну, а я так и не выразил своего почтения людям, которых там увидел. По большей части они были изгнаны с тех территорий, где построили города. Я не мог представить, чтобы подобное могло произойти с моим собственным народом.
В общей сложности, прежде чем увидеть Англию, мы провели в море семнадцать недель. Это чересчур для любого мальчишки – так долго не ступать ногой на твердую землю. Мне известно, что мои соплеменники были отличными мореходами, но каким-то образом я этого не унаследовал, при всей своей книжной смекалке. В пути Художник приучал меня к дисциплине, и в конце концов я смог держаться прямо во время шторма, хотя так и не перестал ненавидеть корабельную жизнь, особенно когда мы чересчур надолго уходили от зеленых очертаний островов на горизонте. На корабле тело устает, даже когда весь день не делаешь ничего, кроме как отдыхаешь, и всего через пару недель еда теряет вкус – не то чтобы в начале пути я был способен наслаждаться едой. К третьему месяцу вся еда становится пресно-соленой и просто дерет горло. Конечности ломит, глаза не могут задержаться ни на чем достойном взгляда, настолько они привыкли к темно-синему простору и острым осколкам солнечного света, отраженным от волн.
Я был весь в мыслях о большом городе и школе, раздражая Художника своими беспрестанными расспросами. В конце концов я заметил, что мальчишки моего возраста, управлявшиеся со снастями, изредка бросали на меня косые взгляды, кивая в мою сторону и пересмеиваясь. Некоторое время я раздумывал над этим, прежде чем понял, что их оскорбляла моя праздность. Я в любом случае был бы для них больше помехой, чем помощью, но они видели только то, что я и пальцем не шевелил и держался от них в стороне. Так вышло не преднамеренно, но я заработал на свой проезд с Художником, и он заплатил за нашу каюту, и я не работал на него, как, по их пониманию, должен был, по крайней мере, на время путешествия.
Прошло меньше двух лет с тех пор, как я плыл на том корабле, первом моем корабле. Теперь я говорю, как старик, и чувствую себя стариком. Это все потому, что я слишком много видел. Думаю, чудес и кошмаров хватило бы не на одну жизнь. Мисс Херринг была права – заметки приносят мне облегчение, потому что, пока я держу перо в руке, мой беспокойный дух не блуждает по улицам. Мне нужен отдых, и я должен попытаться уснуть. Однако как я могу уснуть, когда моя первая встреча с Лондоном так близка?
Глава 6
Мы прибыли в Лондон в марте 1846 года. Необъятная морская ширь влилась в Темзу, и по мере приближения к городу мешанина из кораблей и зданий становилась все гуще. Иногда мне было непонятно, как нам удавалось продвигаться вперед, потому что устье сузилось и превратилось собственно в реку. Суда любого размера и формы стихийно плыли к месту своего назначения, и все они явно понимали правила игры. В некоторых случаях им едва удавалось избежать столкновения: малые суда быстро уворачивались от сокрушительного веса больших и неуклюжих. Я искал на берегу деревни и скопления людей, но чем ближе мы подходили, тем сильнее множество мачт и парусов заслоняли мне вид.
Признаюсь, возможно, поначалу я был несколько разочарован. Перед моим внутренним взором Лондон сиял, как отполированный pounamu, был чистым и сверкающим, как драгоценные перья kotuku[47]. Я думал, что если родной город Художника действительно такой, каким он его описывал, то там не будет ни грязи, ни тяжелой работы, вроде той, к которой мы привыкли, а только люди с мыслями о высоком, беседующие на утонченные темы. Но видение, настигшее меня вместо этого, больше походило на болезнь. По мере того как здания набирали высоту и прочность, кирпич за кирпичом разрастаясь ввысь и вширь, я все сильнее чувствовал себя раздавленным огромными размерами города, не сияющего, а коричневого и черного, и серого, и уходящего так высоко в небо – как у них не кружатся головы на такой высоте? Таким я увидел Лондон впервые – как зверя из дыма и камня, населенного бегущими наперегонки насекомыми. Когда мы вошли в порт, город кишел вокруг, заполняя собой всю реку и поля за ее пределами. И все же размеры и многообразие такого огромного количества парусов и зданий вызывали во мне огромный восторг. Я чувствовал, как стучало сердце, а в животе кружился водоворот, такой же, как тот, что плясал у меня перед глазами. О боже, как же меня переполняли страх и волнение.
Ближе к порту я почувствовал, как изменился воздух. Небо закрылось. Мы подходили к главным докам, и бесконечность этого города начинала меня пугать. Здесь точно было больше людей, чем во всей Новой Зеландии и Австралии вместе взятых, и то, как они все живут над головой друг у друга, и едят, и готовят, и разводят огонь, и испражняются, и умирают в одном месте, казалось неестественным – потому что я чувствовал все это своим носом. Великая река Темза несла с собой зловоние уборной с сильными нотами гнили. Это было ударом для моего разума и потрясением для моих чувств. В моей стране ни с одной рекой не обошлись бы подобным образом, ибо вода несет в себе саму жизнь, и никто не посмел бы осквернить ее телесными испражнениями. От одного этого меня замутило. Матросы, занятые своей работой, казались взволнованными, посмеиваясь над тем, какие радости ждали их дома. Но я вовсе не был уверен, куда попал – в царство богов или демонов.
Невероятность происходящего переполняла мои чувства. Почему так много окон и так мало дверей и почему все эти окна закрыты для мира? Дома. Фабрики. Один чертов ряд за другим. Улицы переполнены – как можно было найти дорогу в такой прорве народу? Как можно их всех накормить? Как они все разговаривали друг с другом? Вокруг, даже посреди широкой реки, где мы плыли, стоял грохот, похожий на отдаленные раскаты грома. Звук не прекращался. В глубине души я знал, что этот звук проникнет даже в мои сны на всю мою оставшуюся жизнь. Не думаю, что преувеличиваю свои впечатления – воспоминание об этом для меня так же отчетливо, как смерть моей матери. На несколько долгих мгновений я почти уверовал, что оказался в Аду миссионерской Библии. Чтобы подбодрить себя, я попытался представить, что люди на улицах были такими же, как я сам и те, с кем я был знаком. Эта уловка мало помогла. Среди хорошо одетых попадались фигуры настолько изможденные и в таких лохмотьях, что мне было непонятно, как они держались на ногах. Я не понимал правил этого места.
Возможно, наше прибытие вызвало у меня лихорадку, ибо это был самый настоящий калейдоскоп, панорама. И вдруг мой ужас отступил перед чудом. Перед моими глазами предстал купол собора Святого Павла, уже не расплывчатое пятно на фоне хаоса, но идеальный купол, серо-зеленый, увенчанный чем-то настолько желтым, что мне пришлось присмотреться тщательнее, – и постепенно я все больше убеждался, что это был крест на золотом шаре. Прошло несколько минут, прежде чем я осознал, что это был крест из настоящего золота, вещества, о котором ходило столько легенд. Я его раньше не видел и не ожидал, что оно будет так сиять даже издалека. Иногда что-то не кажется важным или даже возможным, пока ты не увидишь это собственными глазами, и тогда ты понимаешь, почему об этом столько говорят. Этот золотой крест возвышался над великим и закопченным городом уже больше ста лет, и все же он продолжал направлять свой сверкающий луч на таких странников, как я. Он сверкал среди хаоса: совершенство Господа, воплощенное человеком. Благоговение распирало мне грудь, и у меня мелькнула мысль, что я увидел, пусть мельком, на одно мгновение, почему сюда стекались английские племена. Возможно ли было узреть божественное в хаосе и безумии такого места? Неужели мой слух был недостаточно развит, чтобы расслышать музыку в этом реве? Я понимал, что эта тайна была мне пока не по силам, и задался целью ее разгадать.