Тимур Темников – Герой (страница 41)
Так как Давидик был парнем робкого десятка, он сразу распрощался с мечтой, проехаться с ветерком на «Зайчике-2», ловя на себе завистливые взгляды приятелей и слушая, как за спиной скрежещут по асфальту два маленьких поддерживающих колеса.
Он казнил себя за трусость. Но вопреки его ожиданиям, среди ребят не нашлось кого ни будь, кто бы отнёсся к Надькиному предложению хотя бы с каким ни будь энтузиазмом. Он слышал лишь возгласы разочарования, что слегка его приободрило.
Потом мальчишки стали просить Надежду, что бы та изменила условия арендной сделки, так чтобы в случае неудачи, события не развернулись ремнём по мягким тканям верхней части нижних конечностей.
Но Надежда в ответ скрутила маленькую дульку из своего правого кулачка, и молча укатила на своём велосипеде, помахивая бантом длинной косички и переваливаясь из стороны в сторону, с одного маленького колёсика на другое.
Пока ребята обсуждали Надькино бессовестное и совсем недружеское поведение, Давид стоял в стороне и прощался с остатками надежды прокатиться на маленьком, красивом, почти двухколёсном велосипеде.
Нет, возможно, когда он станет взрослым и наступит коммунизм, он сможет кататься на любом из велосипедов, просто ненадолго беря их прямо на улице или из магазина, а потом, возвращая на место, но это будет не скоро, и велосипеды будут большими.
А ему хотелось сейчас.
Он пошёл на хитрость. Давид прибежал домой и вдохновенно стал клянчить у матери чего ни будь сладенького.
— Мам, а мам, у нас нет ничего вкусненького?
— Есть, конфеты, — отвечала мать вытирая газетой окно, — возьми одну.
— Сколько можно «одну конфету»?
Мать ничего не отвечала. Она и рада была дать что другое, и больше чем в одном экземпляре, но её тогдашнее финансовое положение заставляло экономить на потребностях чада в глюкозе.
— Ну, хочешь, спросила она, продолжая скрипеть газетой о стекло, — я тебе гоголь-моголь сделаю.
— М-м, — скривился сын.
Мать спрыгнула с подоконника.
— Ну не знаю.
— А! Я придумал — словно эта мысль только пришла ему в голову, встрепенулся Давид, — мам, дай мне рубль двадцать. Я видел джем в магазине. Та-акие красивые банки! Я думаю, он очень вкусный.
Давид нервничал, подозревая неубедительность своего предложения. Он знал, что джем стоял на полках булочной с незапамятных времён, и никогда ему не подумалось попробовать этот продукт. Знала об этом и мать.
— Ты будешь есть эту гадость? — удивилась она. — Никогда бы не купила своему ребёнку такое.
— Ну мам, — хныкал Давид.
Деньги были получены. Дальше было дело техники. Давид, прячась от посторонних глаз, сходил в магазин через дорогу и купил банку злосчастного джема.
Нахмурившись, в ответ на удивлённые глаза продавщицы, он спрятал варенье под рубашку и пошёл во двор. Выбрав время, когда Надька окажется одна со своим велосипедом, он, озираясь по сторонам, как должен был делать по его представлению закоренелый воришка, подошёл к Наде.
— Держи — заговорщицким тоном прошептал он и достал банку из-под рубашки, — ты же просила.
— Украл? — сощурилась Надька, спрятав глаза за веснушками.
— Ну, — кивнул Додик.
— На тебя не похоже.
— Так ты дашь прокатиться? — перешёл к делу Давид, боясь, что его хитроумный план сейчас раскроется, как старый мамин зонтик.
— На, — Надька протянула руль Додику, забрала банку. — Два круга по двору.
Пока Додик яростно крутил педали, девчонка стояла возле подъезда, пристально смотрела ему вслед и перекатывала банку из одной ручонки в другую.
Ребятня, завидев, что велосипедом управляет Додик, естественно решили полюбопытствовать, на каких основаниях.
— А он для меня джем украл, — сказала Надюха, задрав нос, и протянув вперёд и вверх, что бы всем собравшимся было видно, банку с фиолетовой этикеткой.
Украл… украл… украл… Пошёл шепоток по детской площадке.
Когда Давид завершил свои два круга и отдал велосипед с нескрываемой горечью, он ещё не знал что весть о его подвиге, достигла самых отдалённых уголков двора.
Окружающие сторонились и искоса поглядывали в его сторону. Но детская душа Давида, слава богу, была надёжно защищена прочным панцирем наивности.
Тем не менее, слово «украл», через два часа достигло ушей матери.
— А ну иди сюда, стервец, — закричала она, выйдя из подъезда. В её руке был тонкий белый ремень от парадного платья. Давид прижал уши.
Он летел к магазину, размазывая по лицу влажные эмоции грязными ручонками, и подгоняемый хлёсткими ударами тонкого ремня. Народу в небольшом магазинчике, к счастью Давида, не было.
При виде разгневанной женщины и скулившего, потирающего набитые места Додика, лицо продавщицы исказилось крокодильей улыбкой. В которой отражались страх за «что-то не так» и удивление от «за что это она его».
— В чём дело, девушка? — спросила она, больше широко раскрытыми глазами, нежели по-русски.
— Сколько я вам должна за банку джема, которую украл мой сын? — запыхавшись от утомительного процесса воспитания, спросила мать.
— Украл? — удивилась продавщица, — купил, пару часов назад.
— Купил? — удивилась мать. — Значит, вторую украл, — подумав, нашлась она.
Продавщица посмотрела на витрину.
— Девушка, не морочьте мне голову, вот уже три недели на этой витрине стоит одиннадцать банок сливового джема, сейчас десять, потому что ваш… Он ведь ваш?… Мальчик купил одну два часа назад.
— Да он у вас везде стоит, вы посмотрите внимательнее, — мать Додика развела руками.
Продавщица обвела взглядом остальные витрины.
— Всё цело.
— Вы что так быстро сосчитали? — настаивала мать.
— Нет, я просто помню, как всё расположено. Месяцами смотрю на одну и ту же картину.
Мать выдохнула и, развернувшись, быстро направилась к выходу. Давид поплёлся за ней.
— Зачем ты так поступил?
По дороге домой Додик вёл объяснения с матерью.
Вечером, уже лёжа в постели, он слушал вопли Надьки из соседней квартиры. По ягодицам которой явно путешествовал ремень её интеллигентного и импозантного отца.
Больше её на велосипеде во дворе никто не видел.
Теперь она играла как все дети в песочнице с куклами. В дочки-матери, а не в «хотите покататься?».
А Давид зарёкся, что не то что бы красть, а мысли о краже, никогда не возникнет в его голове.
Время, как кузнечный молот — правит жёстко, а порой и жестоко.
Каждый удар его по памяти, возвращал Давида к образам старушек, наивно убеждённых, что обронили кошелёк и нещадно исследующих местность под ногами.
Давид видел, словно в старой затёртой чёрно-белой киноленте, девчушку, которая стремительной походкой идёт в магазин, зажав крупную купюру в кулачке. И не знает, что получит сейчас по щекам для испугу, а потом, плачущая, отдаст все деньги на нужды наркомана.
Искренние глаза прежних приятелей и приятельниц, от всей души желающих помочь Додику «откупиться от криминальных элементов» и снимающих с себя золотые цепочки и серьги, уверенные в том, что через неделю оденут их на прежнее место.
Впрочем, совесть не косилась на него, когда Додик, считая себя Робингудом, мог стянуть барсетку с заднего сидения крутой иномарки, стоявшей на перекрёстке в ожидании зелёного света. В такие минуты он ловил адреналин и гордился собственным бесстрашием.
Однажды, на вокзале, его даже выслушали газетчики, выцепив по глазам ищущего дозу. И за сотню рублей он наплёл им, как тяжело на свете бедолаге-наркоману: барыги последнее дерут, менты свирепствуют, общественность против, а ведь наркомания — это болезнь! И по-хорошему, она, общественность, должна было бы с точки зрения Додика, вытащить его и таких как он из трясины наркотического рабства. Он так и сказал «Из трясины наркотического рабства». Сам себе удивился, как красиво сказал.
Газета была жёлтая и ультрамодная, журналюги небритые и с засаленными волосами. На чёрных майках у них было написано «No drugs» и изображён лист каннабиса. Они похлопали его по плечу, сунули деньги и пошли пить пиво, рассуждая о том, какой прикол в тарене.
Зачем им нужно было брать такое интервью, да ещё платить за него деньги, когда они сами могли наплести с три газетных разворота о нуждах наркомана, Додику было непонятно.
Давид, когда-то в школе, мечтал стать журналистом. Летать в горячие точки, и писать о том, как наши ребята освобождают хорошую братскую республику, от плохих, бородатых, сеющих средневековое невежество, негодяев.