Тимур Темников – Герой (страница 35)

— Мам, я нашёл больницу, где нужно всего семь тысяч за семь дней, долларов за семь дней.

— Сколько?! — мать машинально прикрыла ладонью рот.

— Семь…

— Откуда у меня такие деньги, я их что, печатаю?! Где я их возьму!

Давид молчал. Мать пришла, подумав, к «мудрому» решению:

— Ничего, сам перетерпишь — умеешь балдеть: выгребай по полной программе.

Давиду больше не было жаль матери. Вдруг, словно битой по позвоночнику, к нему пришло понимание её, матери, безучастности, к его, Давида, судьбе. К его болезни. Пусть приобретённой по собственной тупости, но болезни. Это понимание и было — обидой и злостью.

Обидой за себя — несчастного, и злостью на весь мир, который сейчас воплощался в одном человеке. Самом близком человеке. В матери.

Впрочем, чувства он урезонил и придал взгляду покорность.

— Конечно, мама. Всё так и будет, мама. Но это так больно. Надо снижать постепенно, — пел он, ставшую в последствии шлягером, песню, — ты мне дай денег на дозу, а я растяну её на три-четыре раза, и всё будет хорошо.

— Точно? — удостоверилась мать, — смотри мне. Сколько тебе нужно?

— Двести.

Вот так, раз за разом оттачивалась одна из схем добывания денег.

— Рублей, я надеюсь, — мать успокоилась, словно пилот, чей самолет коснулся посадочной полосы в условиях плохой видимости.

— Конечно, — Давид продолжал источать флюиды доверия.

Мать встала, вышла в коридор, и вернулась с пятисотенной бумажкой.

— На, остальное на мороженное (о, какое великодушие!), и чтобы через неделю ты об этом и думать забыл.

Давид выхватил деньги, и, уверяя мать в нерушимости данного им обещания, ринулся обувать кроссовки.

Он слышал, как мать что-то напевала себе под нос, отправляясь в душ.

Если бы знала она сейчас, стоя под струями тёплой воды, и натираясь пенным ароматным гелем, сколько ей придётся вбухать денег, сколько придётся провести бессонных дней и ночей в поисках сына, как придётся ночевать на вокзалах, убегая от неуютности притона, которым, впоследствии станет её квартира — она бы изгрызла в кости свои локти.

Тогда, он впервые в жизни столкнулся с одиночеством, которое принял за одинокость и брошенность. С глубинным, тотальным одиночеством, которого избегал и боялся больше всего на свете. Оно, одиночество, хлынуло в него, как в пробоину тонущего корабля, разрывая обшивку и круша переборки личности. И Давид, не умея справиться с ним, стал быстро идти ко дну.

Соль жизни, разъедала его изнутри, поэтому он крутил, извращал, переворачивал своё эго с помощью героина. Пытаясь так избежать коррозии. И когда он останавливался, обессиливши, отказываясь от барахтанья — соль крупными кристаллами выпадала в осадок, больно раня душу.

Если человека не научить принимать своё одиночество. И не просто, не научить, а всячески оберегать его от столкновения, с подобной данностью существования, то, когда происходит столкновение с ним, а рано или поздно это случается с каждым, человек оказывается раздавленным тоннами, вдруг, обрушившейся на него вселенной.

Когда — то, так было с Гаутамой, когда его оберегали от одиночества перед собственной жизнью и собственной смертью. Лишь случай бросил его в объятия этой тотальности, но он смог принять на свои плечи такой груз. И стал Буддой.

Редкостное событие.

Большая часть живущих, называющих себя «человеками», скорее всего, остаются погребёнными под тяжёлой глыбиной. Глыбиной своего, личностного, глубинного ОДИНОЧЕСТВА.

Их жизнь так и не начинается, а лишь выстраиваются всё новые и новые иллюзии. Ах, как жаль расставаться с ними, когда приходит неотвратимая и объективно реальная смерть!

Давид, глядя в даль, похлопал себя по карману и достал оттуда пачку сигарет. Он поднёс одну ко рту и прикурил от зажигалки. Ему сейчас не хватало тяжёлого табачного дыма, глубоким вдохом, наполнившим лёгкие.

От затяжки слабость в теле усилилась, боль притупилась, руки стали тяжёлыми, пальцы, держащие сигарету, мелко задрожали. Краем глаза, он видел огонёк, и в струящемся через не зашторенное окно свете звёзд, наблюдал за кольцами дыма, выпускаемыми изо рта маленькими порциями.

Мысли, словно остекленели от никотинового тумана, в ожидании последней затяжки, чтобы потом хлынуть потоком через терновые кусты души наркомана.

Пускай бы я просто курил, подумал он, это тоже зависимость. А потом бы умер от рака лёгких. Что, интересно думает человек, страдающий раком лёгких?

В наркологии, Давид познакомился с девушкой Наташей. Она была старше его на три года. Переламывалась впервые. Сон, первые недели, приходит ненадолго и лишь под утро. Поэтому, Додик с девушкой, часто ночами, до самого рассвета сидели в курилке, не выпуская изо рта сигареты, и болтали. Чаще о наркотиках. О том, «как и кто вмазывался», или о том, «как хорошо было бы оставить эту гадость навсегда».

Наташа была красивой, светло-русой девушкой, полненькие губы, слегка курносый носик, синие глаза. Она училась на дизайнера.

Как она говорила, была рождена видеть красоту там, где её ещё нет, и помогать ей родиться.

Но потом, тусовочки, романтика, сворачивание крупной купюры в трубочку и вдыхание через нос порошка с полированного краешка стола.

Первый укол.

В общем, всё как у всех, разница лишь в шике, отражением которого часто служило достоинство купюры.

Крики родителей — вопли матери и хмурое лицо отца.

Такая девочка могла бы реально завязать, с её небольшим в полгода стажем и мажорным отношением к жизни.

День на двенадцатый пребывания в клинике, её вызвал доктор. Она пробыла в ординаторской около часа. Вышла вся заплаканная.

Давид не придал этому значения. Все они днём, по привычке, больше чем по надобности канючили обезболивающие и снотворные, и часто «искренне плакали» в надежде добыть укол или таблеток.

Наташа легла в постель, укрылась с головой и провела так несколько часов. Одеяло часто вздрагивало от её прерывистого дыхания. Ближе к вечеру, Давид подошёл к ней и легонько прикоснулся:

— Наташ, Наташ, пойдём покурим. Уже ночь за окном.

Девушка медленно стянула с себя одеяло.

Лицо её было заплаканно, как и шесть часов назад.

— Пойдём, — сказала она, и, взяв с тумбочки сигареты, первая направилась в курилку.

В наркологии, если больные вели себя спокойно, медсёстры и санитары, относились к ним мягче чем в отделениях для буйных, не фиксируя к кровати, ради того, чтобы самим вздремнуть часок, другой.

Давид поднёс зажженную спичку к Наташиной сигарете. Девушка глубоко затянулась.

— Что с тобой? Неужели так ломает? — поинтересовался Давид.

Она не ответила. Села в деревянное кресло, какие, когда-то давно стояли в советских кинотеатрах.

— Ты не хочешь разговаривать?

Давид смотрел, как она глядит в пустоту и дымит, не доставая изо рта сигарету. Табак тлел быстро.

— Наташа, — обратился снова Додик.

— Я не знаю о чём говорить, — тихо, монотонно ответила она, не глядя на Давида, и, продолжая разглядывать ничто на кафельных белых плитах курительной комнаты.

— Знаешь, я подумал, что у тебя ломка обострилась. Такое иногда бывает. Особенно если в первый раз.

Наташа молчала.

Но это пройдёт — успокаивал Давид, — ведь сейчас крутит меньше, правда?

Она отрицательно покачала головой.

— Больше, Давидик, больше, — девушка дрожащими пальцами вытерла вновь накатившие слёзы.

— Да не переживай, вот выйдешь и никогда, никогда не будешь колоться, — как мог, успокаивал Давид. — Устроишься на классную работу. Предки тебе помогут. И всё будет о'кей. Будешь всё вспоминать, как страшный сон, а потом забудешь навсегда.

Давид сел с ней рядом, обняв рукой за плечи, заглянул в лицо.

— Нет, Давид, я буду вмазываться дальше, и мне ничего больше не надо.

Додик слегка опешил, пожал в недоумении плечами.

— Я тебя не узнаю, что с тобой?

— Я тоже себя не знала… У меня ВИЧ, Давидик.