Тимур Темников – Герой (страница 19)

Додик замедлял шаг, пока, в конце концов, не остановился, не дойдя до выбранной наугад цели. Потом, резко повернулся. Мария стояла на том же месте, где и прежде. Он скривил лицо, словно хотел заплакать.

— Ну, ты идёшь?

Маша в ответ звонко засмеялась. Она смеялась громко и с удовольствием.

— Ты идёшь!? — почти крича, переспросил молодой человек.

— Ну, конечно, конечно иду, — сквозь слёзы смеха выдавила она и побежала к нему. Она обняла Давида, прижалась к его груди и, мурлыча, произнесла:

— Какой ты у меня ещё ребёнок.

— Но, но, но, — Давид отстранил её, — я уже давно не ребёнок.

— Ну, ладно, ладно, не ребёнок, — она улыбалась, — не ребёнок. Побежали. — Девушка схватила его за руку и увлекла за собой.

— Куда, ты, куда?! — пыхтя, кричал ей Давид. — Всё, стой, хватит! — Он резко остановился, и Машка, державшая его за руку, чуть не упала на землю. Она смеялась.

— Ну, чего, чего ты хохочешь! — возмущался молодой человек.

— Ты, помнишь нашего преподавателя по истории права? — Машка держалась за грудь и тяжело дышала после пробежки.

— Ну.

— Что, ты заладил, всё ну да ну? — Она подняла брови и покачала головой. — Он мне в любви признался.

Давида, словно облили кипятком.

— Как, гм… как это, тебе признался? — заикаясь, выдавил он из себя.

— А, вот так, — Маша прищурила глаза, — он мне так прямо и сказал: «Мария Дмитриевна, я в вас влюблён!» — Она снова засмеялась, глядя на, расплывающееся в гневе, лицо Давида.

— И что? — несмело спросил он.

— Да ничего. Пойдём, — она взяла его под руку.

— Нет, нет, — Давид покорно шёл рядом с ней, теперь никуда не убегая, — чем это всё закончилось?

— Ничем не закончилось, — пожала плечами Маша, — а чем, по-твоему, должно было закончиться.

— Ну, я не знаю…

— Ничем.

— Как это ничем? — не унимался Давид.

— Я сказала «спасибо» и ушла.

— За что спасибо?

— За признание, — удивилась девушка.

— Ха, за признание, а я?! — возмутился Давид.

— Я разве сказала, что ответила ему тем же?

— Нет, но зачем ты его поблагодарила?! — всё дальше возмущался Давид.

— Хорошо, твои действия, — было заметно, как Маша раздражается, она уже жалела, что всё сказала Давиду.

— Я не знаю, но можно было ответить, что ни будь другое, или, там, вообще ничего не говорить, развернуться и уйти.

Маша молчала. Дальше разговор, как-то не клеился и вскоре молодые люди, так и не найдя понимания, разошлись по домам. Это произошло через день, после того, как Давид провел время с Лизой и попробовал травку. За пару недель до того, как плотно подсел на дозу.

Он лежал на койке с железной, панцирной сеткой. Пахло мочой и лекарствами.

Руки его, в области запястий, были зафиксированы простынёй и привязаны к кровати по обеим сторонам. Так же, были привязаны и ноги. Подмышками, была протянута ещё одна, скрученная простыня, которая не позволяла Давиду приподняться.

Он мог только вертеть головой. Простыня под ним, была мокрой, толи, от пота, толи от мочи, толи от всего вместе.

Какой сегодня был день, он, конечно же, не помнил. Он вообще, смутно припоминал события последних трёх дней.

Это была первая ломка. Она, показалась ему ужасной. Нестерпимые боли во всём теле, выворачивание ног наизнанку.

Руки и спина, словно раздирались на части и заворачивались в узел.

Кишки крутило и выжимало, словно в стиральной машине.

Ему разрешали передвигаться по большой, просторной палате на десятерых человек, привязывая лишь в ночное время.

Осознание всего происходящего придет к нему, намного позже. А сейчас, он, чувствовал, лишь невообразимую ранее, боль. Всё, что мог делать — требовать, еле ворочающимся языком, «сонников», да испражняться под себя.

Время от времени, боль отступала, как-то, независимо от препаратов, и он, словно, уносился в параллельный мир. Мир ужасный, пугающий своей глупостью и безысходностью.

То ему представлялось, что он, по каким-то, неведомым причинам, попадал в комнату Маши. Где-то рядом, ходили её родители. Было полное ощущение их присутствия. И он пугался, что лежит, вот так, голый, обоссаный, в их доме, и они сейчас его увидят.

То вдруг, он переносился в университет, на кафедру философии, и пожилой профессор что-то рассказывал аудитории. Нет, он не слышал его голоса и голосов одногрупников, но явно ощущал их рядом. Ему становилось стыдно и страшно.

Потом, он резко возвращался к боли и кровати с панцирной сеткой. Молоденькая медсестра смотрела ему прямо в глаза. Её голубые радужки, казалось, источали жгучую ненависть.

Давид думал: «За что?». И тут же чувствовал тупую, разрывающую боль в позвоночнике. Начинал плакать и просить обезболивающих и снотворных препаратов.

Потом, через несколько месяцев, когда он будет ломаться второй раз, Давид поймёт, что всё происходившее с ним впервые — цветочки. Не такие уж дурно пахнущие и, практически, невзрачные. Ягоды появляются со второго раза, и чем больше количество раз, тем более крупную и уродливую форму они приобретают. Тем насыщенней они становятся. И не только в отношении боли….

Когда боль отступила, дней через пять, пребывания в больнице, он вспомнил о порошке. «Да» — думал Давид — «сейчас бы ширнуться». А, что там!.. Всё прошло, как с белых яблонь дым.

После жуткого сна, который называется ломкой, выходишь обновлённым. Михаил ему говорил, что такие вещи называются «омоложением». Мол, полежал, отоспался, кровушку почистил, печень, и можно по новой продолжать.

Когда Давид пребывал в этом кошмаре, он даже не успевал подумать. Его мозги были заняты или ощущением непереносимых страданий или дереализациями, от которых, не знаешь, как избавиться. Вот и захотелось ему сейчас на старые дрожжи, да на омоложённые мозги плеснут по вене герыча.

Он стал доставать доктора с требованиями отпустить его домой, когда тот зашёл с вечерним обходом. Всё бы ничего, да только времени было уже часов около одиннадцати вечера.

А молодой доктор, конечно, его не отпускал, и в силу своей малоопытности, пытался ему человеческим языком рассказать о невозможность выписать его из стационара.

— Понимаешь, Давид, — говорил он, — ведь уже поздно. Ну, куда ты сейчас пойдёшь. На улице ночь. Дома, мать у тебя уже спит. Ты сейчас придёшь, разбудишь её. Нехорошо так.

— Да не спит она, — опровергал его Давид, — она у меня никогда так рано не ложится. Доктор, отпустите.

— Но, ты же понимаешь, сейчас отпустить тебя не возможно, — приводил молодой эскулап следующие доводы, — кто тебе сейчас больничный даст, заведующего нет, начальства нет. Давай, полежишь до утра, и сразу после утренней пятиминутки мы тебя отпустим…

— Нет, доктор, нет. Я же вам по-русски объясняю, мне надо домой. — Последние три слога Давид проговорил громко, чеканя каждое слово.

За всей картиной наблюдала та самая медсестра, голубые глаза которой, показались однажды юноше, такими злыми.

— Пойдем в ординаторскую, — взял его за плечо доктор, видимо, чувствуя себя неловко в её присутствии.

— А вы отпустите? — продолжал тупо Давид.

— Ну, пойдем, — уже шипел врач, — там поговорим.

Давид, нехотя повернулся и пошёл вслед за ним. В кабинете, доктор присел в кресло, указав Давиду на стул перед собой.

— Спасибо, я постою, — отказался он. — Так, что, отпустите?

— Да, пойми же ты, — врач, которому было немногим больше самого пациента, уже не скрывал раздражения, — я не могу сделать этого.

— Почему?

— По кочану, бл… ин! Я тебе уже объяснил! — заорал доктор.