Тимур Темников – Аутодафе (страница 7)

Когда они оба лежали рядом, держась за руки, тяжело дыша и смотря в потолок, Кирилл потерялся и не знал, сколько прошло времени с того момента, когда положил её на бежевую простынь. Может быть мгновение, а может вечность. Но всё проходяще. Их дыхания восстановились почти синхронно. Она закрыла глаза в полудрёме. Кириллу в голову вернулся образ мёртвого пса и воспоминания принесли металлический неестественный голос из последнего телефонного звонка.

Он посмотрел на женщину рядом, её прикрытые веки подрагивали, словно она видела сон. Она дышала поверхностно, едва слышно. А он подумал, что невольно втягивает Марию в то, что с ним происходит. Ведь, если за ним и его действиями наблюдают, то обязательно воспользуются и его слабостями. А теперь она стала самой большой его слабостью.

То, что происходило с ним сегодняшним утром, у любого нормального человека вызвало бы шок, панику, отчаяние. Но Кирилл не был нормальным. С ним в его жизни бывало всякое и ни по одному разу. Случались ситуации, из которых, казалось, было не выйти изрядно потрёпанным, если выйти вообще, но у Кирилла получалось, ему везло, он был лаки.

Взять хотя бы начало лета и случай на близлежащем рынке, что стоял в пяти километрах от его дома. Когда парень с бородой и дерзким акцентом, может быть наш, россиянин с Кавказа, а может быть их не-россиянин из республик Средней Азии, решил предъявить Кириллу за громкий голос на Кунцевском рынке. Кирилл тем днём купил клубнику почти задаром у юркого небритого продавца в спортивном костюме, а потом, задрав пластиковое ведёрко на свет, разглядел добрую половину гнилья, потому решил вернуть товар обратно. Он объявил об этом вслух громче обычного, и тут же подскочили какие-то худосочные ребята с чётками, которые изгибались как гадюки на раскалённом камне, двигали мохнатыми челюстями, словно орангутаны в джунглях, и так же широко расставляли верхние конечности, разбрасывая волосы из-подмышек:

– Э-э-э…. Ти чо-о-о-о… Ды ты ваще чо-о-о…

Кирилл знал, что вступать в полемику на разных языках – гиблое дело. Потому, он сразу левым хуком вынес челюсть основному гибкому змию посередине троицы. Швырнул продавцу клубнику и жестом показал, что ожидает денег в ответ. Продавец, не мешкая, вложил ему купюры в ладонь и ласково с акцентом заметил, что не хотел недоразумений.

На территории рынка наверняка не хотел. Но стоило Кириллу подойти к своей машине на стоянке, как тут же к нему подкатили человек восемь.

– А-а-а, х*йня-а-а! Это ваши в Крокусе палили? – оскалился он, понимая, что сейчас сможет справиться с двумя-тремя, остальные будут бить его.

Но, с резкой звуковой волной и световым эффектом, внезапно подъехали отечественные менты, что до сих пор назывались полицейскими. Двое полицаев вышли из Гранты, всем видом олицетворяя власть. Те, что нарисовались с рынка, рассосались, как-то по-быстрому, не создавая суеты.

Кирилл понял, что не сможет отказаться от приглашения и ему не оставалось ничего другого, как сесть в полицейскую машину. Он поначалу попытался рыкнуть и потребовать разъяснений причин, но полицейский его перебил.

– Ты чё кипиш наводишь? – вычурно-грозно спросил сержант, что был постарше на вид второго мальчика-полицая лет двадцати, но уже с лейтенантскими погонами. – Присесть хочешь по народной статье?

Кирилл знал, что такое «народная статья». Пара его приятелей уже «чалилась» по такому недоразумению. Статья 228 уголовного кодекса предполагала до трёх лет лишения свободы тем, кто неправильно или не под той крышей, или… в целом не под той крышей, а также вообще без неё, держали у себя в кармане с децл какого-нибудь говна типа: мет, хринет, дерьмет и прочие прекурсоры.

Кирилл же помнил, что он чист.

Он даже не выпивал последние дня четыре, потому, считал себя героем, который знал утвердительно, что водка сделала его сильнее, ибо до сих пор не убила.

– Товарищ сержант, – откашлявшись, обратился он серьёзным тоном, к младшему по званию, – вижу именно Вы тут всем заправляете…

– Да, захлопнись ты, дурак. И пальцы не крути – перебил его сержант. – Если бы мы сейчас не подъехали, нашли бы тебя твои родные безымянным в какой-нибудь нейрореанимации дней через десять, а ты бы дальше всю жизнь под себя ходил. И это, заметь, в лучшем случае. – Он поднял вверх палец, жестом указывая, чтобы Кирилл продолжал молчать и слушать. – А в худшем, никогда бы не нашли, с отвёрткой в печени кормил бы где-нибудь ворон на свалке.

Кирилл успокоился и осознал, что с полицией ему повезло. Попытался спросить, почему не взяли тех, бородатых ваххабитов, но потом понял, что ответ на него и так знает. Сейчас бы набежала куча сородичей, посыпались угрозы, проклятья или более хлёсткий беспредел. А им здесь мир нужен, хотя бы видимый. Он отблагодарил хранителей порядка пятитысячной купюрой, что оставалась в кармане, на что полицейские отреагировали положительно и посоветовали ему в этом сезоне на рынке не появляться, чтобы не создавать напряжения среди торговцев.

«А может быть, это они и есть? Те, кто собаку зарезали. Мафия Азиатская. Мстительный народ. Нашли его теперь. Вычислили и мстят», – подумал он сейчас, чувствуя на правом плече голову Марии. «Хотя нет», – тут же опроверг он собственную догадку, – «голос в трубке хоть и был искажён, но характерного акцента в нём не слышалось».

– Знаешь, – обратился он к девушке рядом, которая дремала на его руке, и Кирилл чувствовал, как его кисть и одна сторона предплечья уже слегка онемели под тяжестью её головы и словно наполнились колючими пузырьками воздуха, – Я сегодня не мог вспомнить собственное имя.

Она молчала в ответ. Нежно сопела. Кирилл подумал, что она сейчас где-то в собственных сновидениях. Но вдруг Мария промурлыкала, что не помнит такого. Что может забыть всё что угодно, но собственного имени никогда не забывала. Он ответил, что с ним тоже такого прежде не было, а сегодня случилось. И по правде, он не знает, что его больше напугало, то, что он забыл, как себя зовут или… После «или» он осёкся, подумал, что не хотел рассказывать Марии про собачью голову.

– Или что? – не дождавшись продолжения спросила она и, раскинув руки, присела на кровати и потянулась.

– Или, что никогда тебя больше не увижу, – соврал Кирилл и сам удивился, как ловко избежал нежелаемых разговоров.

Она улыбнулась как-то неестественно. Только губами. Спросила, есть ли у него ещё что-то кроме пива. Например, испанское просекко или французский брют. Потом подняла брови, словно увидела на лице Кирилла несогласие с таким выбором и уточнила, что после того, что у них было, хочется чего-нибудь сухого и кислого. Кирилл, растерянно пожав плечами и помотав головой, ответил, что таких странностей в доме не держит.

– Ладно. Я схожу. Видела тут недалеко магазинчик, там точно должно быть, – быстро ответила она, вскочила и тут же натянула на себя телесного цвета трусики.

Кирилл попытался уговорить её вернуться в постель и обещал через пятнадцать минут раздобыть ей лучшее из того, что она хотела. Он упорствовал и схватил её за руку. Она попросила не делать ей больно, иначе останутся синяки. А таким красивым и умным, как она, не пристало ходить с синяками. Потом добавила, что с его разбитой рожей, лучше ещё дня три на улице не показываться, тем более что он точно не найдёт то, что ей надо. Затем, обувая туфли, вдруг добавила, что, наверное, забыть своё имя – значит умереть. И Кирилл, возможно, сегодня умер по-настоящему. Хорошо, что ненадолго, и она смогла вернуть его к жизни. А значит, он должен быть ей благодарен и ждать, когда она вернётся.

Кирилл пообещал не отходить от порога, ожидая её возвращения.

Она посмотрела на него, словно сомневалась в правдивости его слов.

– Только не говори мне, что ты сейчас убежишь! – то ли со страхом, то ли с облегчением сказал Кирилл, задумавшись на секунду, почему он так хотел, чтобы она осталась, но в то же время хотел, чтобы она ушла.

Может быть, потому что мысль о голове собаки в морозильной камере его холодильника и о неизвестных преследователях, не покидала его и всё время была с ним подспудно. Тогда ей действительно лучше не возвращаться. Он сам найдёт её. Потом. Когда со всем разберётся.

Мария ответила, что обязательно будет.

Главное, чтобы Кирилл не забыл, как её зовут.

Он сквозь двери прислушался к шуму лифта, который отправился на первый этаж с его очередной любовью.

Таксист так и не перезвонил.

Глава 4

Она и не думала возвращаться. Точно не сегодня. Позже обязательно. Но сейчас ей хотелось побыть одной. Насладиться чувством томящей незавершённости, что тянуло внизу живота. Она знала, она планировала, что сегодня так и будет. Ей не хотелось торопить события, ей хотелось растянуть податливое время до то того момента, когда она захлебнётся от счастья и… И, скорее всего, внутри её что-то изменится, хрустнет, словно мёртвая ветка, сломается. Сначала она заплачет, прямо в постели тихо отвернётся на бок спиной к нему, и слёзы медленно потекут из глаз, разбавляя сожаление о случившемся, потому что его уже будет невозможно повторить. Она постарается не всхлипывать, чтобы он не заметил. Но он всё равно услышит и спросит её «почему?». Она соврёт, что от счастья. Соврёт убедительно, чтобы он смог собой гордиться. Это последнее, что она сможет для него сделать. А потом она оденется и уйдёт, почти как сейчас, с одной лишь поправкой – уйдёт, чтобы больше никогда не вернуться.