Тимур Свиридов – Бедный Сэнсэй (страница 24)

— Тут недалеко, — Торшин хлопнул Олега по плечу. — Ты не волнуйся, это ненадолго.

— А я и не волнуюсь. У тебя пушка есть?

— Есть, — удивился Славка, — а что это ты? Нам она явно не пригодится сейчас.

— Покажи.

Торшин расстегнул кобуру и вытащил черный, маслянисто поблескивающий пистолет. Даже не беря его в руки, Олег понял, что он совсем не такой, как тот на даче у шефа. Этот был поменьше, не такой внушительный. Не выпуская из руки, Славка показал его и снова спрятал.

— У вас только такие?

— Конечно, только "Макаров". А что это ты?

— Слушай, а есть такие, чуть больше? Ну, примерно такой же формы, но массивнее. — Олег пальцами показал. — Это какая марка? Советский?

— Конечно. На рукоятке звезда и буквы "СССР".

— Где это ты видел? — снова мелькнул прострельный взгляд Никитюка.

— Недавно на одной фотографии.

— Вот такой, что ли? — принялся пальцем в воздухе рисовать Торшин. — И сам такой крупный, прямой, да?

— Как будто…

— Так это "ТТ"!

— А почему вам такие не выдают?

— "ТТ" снят с производства. Патроны в конце пятидесятых перестали выпускать, — прогудел Никитюк. — А хорошая, увесистая была пушка. Теперь такие только в кино увидишь.

В голосе водителя прозвучали нотки сожаления. "Наверное, любит основательность в вещах", — заключил Олег.

— Но "Макаров" тоже штука хорошая. Я в этом уже убедился.

Но он не успел рассказать, каким именно образом убедился в надежности "Макарова", его перебил Славка:

— Послушай, Олег, ты когда в клуб пойдешь прыгать? — Он мельком подмигнул Никитюку, и Олег понял, что тот в курсе. — Обещал, значит, надо слово держать. А то я с Колькой Соколовым твердо договорился.

— Да прыгну, не волнуйся! — отмахнулся Олег.

— Смотри, у них прыжки через два дня начинаются! Машина въехала в полутемный переулок. Фары осветили плотную группу подростков перед четырехэтажным серым зданием дореволюционной постройки.

— Приехали! — буркнул Никитюк, сбросил скорость и вплотную подъехал к толпе.

Толпа подалась в стороны, некоторые парни что-то орали и размахивали руками. Олег сразу различил набрякшие физиономии тex, кто уже порядком подвыпил. Неожиданно увидел пьяную девчонку с размалеванным лицом, она кривила намазанными губами и что-то показывала пальцем.

— Судя по всему, еще не так страшно, — уверенно оценил Никитюк. — Я думал, что тут уже приличная свалка.

— Нас вызвали по драке, — пояснил Торшин. — На таких концертах всегда собирается много подонков.

— Алло, алло! Дежурный! Я — ноль-семнадцатый! — водитель что-то переключил в рации.

— Слушаю тебя, ноль-семнадцатый! — голос дежурного с трудом прорывался сквозь трескотню помех.

— Прибыли на место. Сейчас разберемся, что происходит в институте. Доложу через десять минут.

— Хорошо, — ответил голос с помехами. — Давайте.

У дверей центрального подъезда были видны двое милиционеров и ребята с повязками дружинников на рукавах. Подкатив почти к самой стене здания, Никитюк остановил машину. Они вышли на улицу, подошедшие дружинники, обменявшись рукопожатиями с ними, провели их внутрь здания. Какими-то полутемными коридорами, лестницами, проходами удалось, наконец, попасть к актовому залу со стороны кулис. Уже издалека было слышно, как в воздухе отдаются низкие звуки бас-гитары и ударных.

Никитюк с провожатым дружинником шел впереди, уверенно сворачивая, словно родился и вырос в этом институте, хотя Олег подозревал, что тот в этом здании впервые в жизни. Торшин, внимательно поглядывая по сторонам, едва поспевал следом.

— Да нет же, — доносился тихий голос дружинника. — У нас тут все в порядке, пьяных мы не пускаем, никаких драк… Совершенно непонятно, кто мог вам позвонить…

— Разберемся…

Актовый зал оказался не очень большим, не более трехсот мест, но он был буквально переполнен. Студенты облепили сцену со всех сторон, даже проходы впритык забиты молодежью. В уши ударил многократно усиленный динамиками голос:

Мы до сих пор поем, хотя я не уверен, Хочу ли я что-то сказать. Но из моря информации, в котором мы тонем, Единственный выход — это саморазрушение… Мы до сих пор поем, но нам уже недолго ждать!

Первый номер группы, какой-то раскрашенный парень в черной широкой рубахе, с алой лентой на лбу и волосами, заплетенными в косичку, стоял спокойно. Очень уверенный в себе, он устремил взгляд поверх голов в зале, словно там были дали, не уместившиеся в пределы этого переполненного помещения.

Олег осмотрелся — на лицах вокруг было написано восхищение, если не преклонение. Какая-то экзальтированная девица в штанах в обтяжку во втором ряду то и дело порывалась вскочить, но ее удерживал сидящий рядом парень. На Торшина и Никитюка то и дело направлялись недоумевающие и недовольные взгляды ребят.

— У нас все прекрасно организовано, — слышался близкий шепот дружинника. — Вход по билетам, билеты распространялись только среди наших студентов…

— Разберемся…

Олег почувствовал толчок в бок, увидел, как Славка со значением кивает на сцену. Видно было, что Тор-шину тоже понравилось. Олег начал прислушиваться к словам, но то ли он чего-то не понимал, то ли не слышал, но смысл песни уловить не удавалось. Больше того, он даже приблизительно не мог определить жанр, в котором эта группа работает, — не диско, не джаз, не рок.

— Кто это? — он наклонился к ближайшему дружиннику.

— "Аквариум"… Ленинградцы…

— А поет кто?

— Гребенщиков… Борис…

Фамилия мало что сказала Олегу, как и название группы, и он только пожал плечами. Но в то же время чувствовал, что манера их игры и, казалось бы, бессмысленно связанные слова песни находят ответ в самой глубине его существа. Это было странно, притягательно и немного неприятно.

Сидя на высоком холме, Видишь ли ты то, что видно мне? В игре наверняка что-то не так… В игре наверняка что-то не так…

Он пел так страстно и с такими откровенными и незнакомыми интонациями, что Олег невольно почувствовал какое-то родство с певцом. "Останусь тут, — решил было он, — а Славка пусть уезжает с Никитюком. Обратно сам доберусь". Хотелось послушать еще какие-нибудь песни "Аквариума".

Музыка тем временем умолкла, зал переполнился аплодисментами, свистом, криками восхищения. Они стояли у кулис, и всю аудиторию, а не только сцену, было хорошо видно.

К Никитюку подбежал кто-то из администрации института. Олег видел, как они отошли к большому рубильнику распределительного электрощита, и администратор дернул рукоятку на себя. Свет в зале стал угасать. Один из музыкантов попробовал струны на гитаре, но звуков не было слышно. В зале раздались возмущенные крики и топот. Вернулся Никитюк:

— Время истекает, пойду доложусь. — И ускользнул куда-то в сторону.

— А почему им не дают сегодня выступать? — Олег повернулся к Торшину. — В игре что-то не так?

— А бог его знает, — отмахнулся тот. — Это дело администрации, а не наше. Им виднее, что запрещать, а что разрешать. Их помещение.

Олег вдруг увидел, что к ним приближается солист, косичка чуть раскачивалась при его походке. Удлиненное лицо, прямой тонкий нос, глубокие запавшие глаза с уверенным, но каким-то уставшим взглядом.

— Товарищ милиционер, — обратился он к Торшину, — прошу вас, не надо останавливать концерта. У нас совершенно нормальные песни, никакого криминала.

— Да не мое это дело, — покачал головой Славка, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Этот вопрос решает администрация, а мы только следим за порядком.

— Но с порядком, кажется, все в порядке? — музыкант печально улыбнулся.

Славка продолжал отрицательно качать головой.