Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 6 (страница 6)
Первый мертвяк, едва ступивший на нашу землю, просто рассыпался. Его кости, скрепленные черной магией, не выдержали чудовищного холода и обратились в мелкую ледяную крошку, а затем и в пыль. Холодные огоньки в глазницах погасли с тихим шипением.
Но из врат уже лезли другие. Десятки. Сотни. Они были разными. Солдаты в истлевших мундирах, крестьяне в простых рубахах, горожане в порванных кафтанах. Всех их объединяло одно — ненависть. Слепая, всепоглощающая ненависть к теплу, к дыханию, к самому биению сердца. Они шли молча, лишь скрежеща костями и челюстями, их руки с острыми когтями были протянуты ко мне.
Моя магия работала сама. Я был лишь проводником, холодным и безразличным фокусом. Я стоял на месте, и вокруг меня бушевала буря. Ледяное дыхание Нави, которым я теперь повелевал, вымораживало все на десятки метров вперед. Мертвяки, попадая в эту зону, замерзали на месте, покрываясь толстым слоем синеватого льда, а затем рассыпались, как хрустальные вазы. Те, что были сзади, наступали на ледяную крошку своих предшественников, но их ждала та же участь.
Это был не бой, а конвейер. Конвейер уничтожения. Я чувствовал, как сила Пустоты внутри меня, та самая, что когда-то пыталась меня поглотить, теперь с жадностью пожирала энергию нежити, преобразуя ее в лед и ничто. Это был бесконечный цикл — они давали топливо своей ненавистью, а я возвращал им абсолютный холод небытия.
Они пытались окружить меня. Несколько шустрых, похожих на больших серых пауков, «бесплотных» мертвяков, попытались просочиться по стенам, чтобы атаковать с крыш. Я даже не повернул головы. Просто усилил поле холода над головой. Они замерли, прикованные к кирпичу ледяными оковами, и рухнули вниз, разбиваясь вдребезги.
Потом из врат выползли мертвяки-«булыжники». Массивные, тяжелые, с кожей, похожей на потрескавшуюся глину. Они были устойчивее к холоду, медленнее замерзали. Они шли, ломая лед под своими мощными ступнями. Один из них, самый крупный, сократил дистанцию между нами до пяти метров. Занес свою кувалдообразную руку, чтобы обрушить ее на меня.
Я впервые пошевелился. Просто тоже поднял правую руку, собрал пальцы в кулак. И сжал.
Воздух вокруг «булыжника» сгустился и схлопнулся. Раздался оглушительный хруст — не костей, а спрессованного льда и плоти. Тварь была мгновенно сдавлена в шар размером с тыкву, который с глухим стуком упал на землю и покатился, оставляя за собой кроваво-ледяной след.
Бой был долгим. Врата не закрывались, извергая все новые и новые волны нежити. Но для меня он не был тяжелым. Не было ни капли пота, ни учащенного дыхания. Лишь ровный, леденящий душу выдох моей магии, превращавший все в ледяную пустыню. Я чувствовал себя не воином, а стихией. Природным катаклизмом, который просто происходит, не заботясь о том, что уничтожает.
И тогда, когда я уже начал думать, что это никогда не кончится, из врат появилась Высшая Нежить.
Это была не просто ожившая мертвечина. Произведение искусства, сотканное из кошмара и ненависти. Женская фигура, высокая и неестественно стройная, облаченная в саван из струящегося, как дым, черного шелка. Ее кожа была алебастрово-белой, идеально гладкой, и сквозь нее просвечивали темные прожилки, словно корни ядовитого растения. Лица не было видно — его скрывала вуаль из того же черного шелка, но из-под нее струился холодный, серебристый свет, падавший на лед у ее ног. Вместо рук у нее были длинные, изящные лезвия из черного обсидиана, отполированные до зеркального блеска.
Она не скрипела и не стонала. Парила над землей, не касаясь льда. От нее веяло не слепой яростью, а холодным, расчетливым интеллектом. Древней, бездушной злобой.
— Наконец-то, — прошептал я, и в моем голосе впервые за весь бой прозвучала тень интереса…
Глава 4
Высшая, от которой веяло древностью, остановилась в десяти метрах от меня. Мертвяки вокруг почтительно замерли, затихли, словно отдавая ей дань уважения.
— Ты… не отсюда, — прозвучал ее голос. Он был подобен звону тончайшего хрусталя, разбивающегося о камень. Красиво и смертельно. — Твоя душа… Она пахнет иными мирами. И Пустотой. Ты не должен быть здесь.
— Об этом не тебе судить, кусок мертвой плоти! Ты тоже здесь нежеланная гостья, — ответил я, не двигаясь. — А я сегодня решил быть именно здесь, на твоем пути.
— Глупец! — серебристый свет из-под вуали вспыхнул ярче. — Ты думаешь, твой лед остановит меня? Я — Плакальщица. Я старше твоих самых древних городов. Я хоронила империи, пока твои предки еще лазали по деревьям…
— И сегодня ты похоронишь саму себя, — нетерпеливо прервал я ее пафосную речь. — И хватит болтать впустую — у меня еще много дел.
И она двинулась. Не шагом. Не левитируя. Просто исчезла в одном месте и появилась в другом, прямо передо мной. Ее обсидиановые руки-лезвия описывали в воздухе изящные, смертоносные дуги. Они стремились резать не плоть — их целью была сама душа.
Но моя защита помогала не только от подобных покушений на душу. Она хранила от всего. От самой реальности.
Лезвия со свистом вонзились в ледяное поле вокруг меня. И… остановились. Воздух затрещал, по невидимому барьеру поползли синие молнии. Плакальщица отпрянула с легким, удивленным шипением. Ее лезвия покрылись инеем.
— Не может быть… — прошептала она.
— Может, — ответил я просто, пожав плечами.
И впервые за весь бой я пошел в атаку. Уверенно, не напрягаясь, с выражением скуки на лице. Я просто шагнул к ней, резко сокращая расстояние между нами. И с этим единственным шагом лед вокруг нас взорвался.
Просто рванул волной сковывающей все тишиной абсолютного нуля. Тысячи ледяных игл разного размера, острых как бритва, выросли из земли, из воздуха, из самого пространства. Они пронзили саван Плакальщицы, ее алебастровую кожу. Она завизжала — высоко, пронзительно, уже не тем бьющимся хрустальным перезвоном, а как раздираемый металл. Ее тело начало покрываться толстой коркой синеватого льда. Она изо всех сил пыталась вырваться, пронзительно визжала, ее обсидиановые лезвия бессильно царапали и ломались о лед, который нарастал с невероятной скоростью.
— Ты!.. Что ты такое⁈ — ее голос был полон не только боли, но и животного ужаса.
— Я — конец, — сказал я, глядя, как последние всполохи серебристого света гаснут под наступающим льдом.
Через мгновение передо мной стояла лишь изящная, ужасающая ледяная статуя. Я щелкнул пальцами, и статуя рассыпалась на миллионы сверкающих осколков, которые затем испарились в черный дым, тут же поглощенный силой Пустоты.
С ее гибелью врата Нави дрогнули. Шепот стих. Черная арка начала сжиматься, как рана, которая наконец-то затягивается. Последние мертвяки, оставшиеся без вожака, замерли в нерешительности, а затем были добиты все тем же неумолимым холодом.
Тишина. Глубокая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском оседающего льда. Переулок был уничтожен. Стена вокзала покрыта толстым слоем инея, булыжники мостовой скрыты под сугробами ледяной пыли. Ни тел, ни следов битвы — только стерильная, мертвая зима посреди летнего вечера.
Я почувствовал легкую усталость. Лишь легкую, как после долгой прогулки. Я развернулся и пошел прочь.
Из темноты полуразрушенного здания вышла Наталья. Лицо ее было бледным, глаза огромными. Она смотрела на ледяной апокалипсис, который я устроил, потом на меня.
— Все… кончено? — ее голос дрожал.
— Здесь — да, — кивнул я, проходя мимо. — Они не представляли угрозы. Просто шум. Фон. Слабаки.
Она молча последовала за мной, обходя ледяные наросты. Мы вышли на набережную. Воздух здесь был чистым и свежим. Река текла, как ни в чем не бывало. Где-то слышался лай собак.
Я остановился, глядя на воду. Никакого триумфа не было. Никакой гордости. Была лишь пустота и холод, которые я всегда ношу с собой. И тихое, невысказанное знание, что такие стычки — лишь предвестие. Разминка перед настоящей войной, которая все еще ждала меня впереди.
— Ничего не изменилось, — тихо сказала Наталья, глядя на мирный город.
— Изменилось, — поправил я ее, чувствуя, как сила Пустоты внутри меня успокаивается, возвращаясь в состояние бдительного сна. — Их больше нет. А мы идем дальше. Иногда это и есть единственная возможная победа.
Тишина после ледяного побоища у вокзала была обманчивой, хрупкой, словно тонкая корка льда на поверхности темной воды. Мы с Натальей прошли всего пару кварталов, направляясь к старому городскому храму, который надо было разрушить — ну, или нет. Все же он может мне еще пригодиться, когда я призову сюда Мавку, которая теперь вернула имя и откликается на Кострому.
Город Кострома, богиня Кострома — символично, как по мне. Поэтому с разрушением торопиться не буду.
Воздух все еще пах рекой и хлебом, но теперь в него вплетался едва уловимый, сладковатый запах тления — призрачный шлейф от только что закрывшихся врат.
— Кажется, стихло, — тихо произнесла Наталья, все еще нервно поглядывая по сторонам. Ее рука не отпускала мою, словно ища опоры.
— На время, — буркнул я, чувствуя под ногами не твердую почку, а зыбкую, больную плоть этого мира.
Навь не отступила. Она просто перегруппировывалась. Я чувствовал ее холодные щупальца, прореживающие реальность в поисках новой слабой точки.
— Идем быстрее.
Но спокойно уйти не получилось.