Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 6 (страница 28)
— Я знаю, что ты предала. Знаю, что работала на Разумовского. Но это — цветочки. Мне нужны ягодки. Имена. Все имена. Кто еще входил в ваш кружок? Кто финансировал? Кто дал приказ на сегодняшнее покушение — ты ведь про него наверняка знаешь? Кто стоит за тобой, теперь, когда твой князь мертв?
Я упоминал о смерти Разумовского, как о чем-то само собой разумеющемся, хоть это и было не так. Но она видела, что князь исчез, и не могла знать, нашли ли мы его так быстро или нет. И непоколебимая уверенность в моем голосе должна была дать ей понять — точно нашли. И это лишило ее даже призрачной надежды на возвращение могущественного покровителя, который теоретически мог бы ее спасти.
Я наклонился чуть ближе через стол, не сводя с нее ледяного взгляда.
— И от того, что ты сейчас мне скажешь, будет зависеть, каким способом тебя казнят за государственную измену.
Она напряглась, и в ее глазах наконец-то мелькнул страх. Настоящий, животный.
— Ваше Величество… Мстислав…
— Гуманно и быстро, — перебил я ее, четко выговаривая каждое слово. — Или сначала пройдешь через все круги ада в пыточных Приказа. Полковник Бекендорф — большой энтузиаст своего дела. Он не использует банальные дыбы и раскаленные щипцы. Он умеет растягивать страдание на недели, сохраняя сознание и… относительную целостность объекта. А потом то жалкое подобие человека, что от тебя останется, казнят с особой жестокостью, принародно, в качестве наглядного урока для остальных. Так что выбирай. У меня нет времени на долгие уговоры и сантименты. Решай сейчас.
Глава 17
Арина сидела, сгорбившись, и казалось, тень от лампы, что нависала над ней, давила на девушку тяжелее любых оков. Мое холодное заявление о предстоящей казни повисло в воздухе, как приговор, высеченный на каменной плите.
Сначала она просто молчала, глотая воздух, ее плечи мелко дрожали. А потом подняла на меня взгляд, и в ее глазах я увидел не страх перед смертью, а нечто иное — потребность выговориться. Исповедь обреченной.
— Все началось… давно, — хрипло прошептала она, в сорванном голосе угадывались слезы. — Я была никем. Рядовым молодым инженером из Академии, которую приставили к рутинной работе, обслуживанию механизмов в восточном крыле дворца. Я чистила шестеренки вентиляционных систем, проверяла паровые клапаны. И мечтала о чем-то большем, о возможности применить свои таланты… И он… он заметил меня. Князь Разумовский.
Она замолчала, собираясь с мыслями, ее пальцы судорожно сцепились.
— Сначала это были мелкие поручения. Передать записку. Запомнить, кто и когда заходил в кабинет к министру финансов. Потом — подслушать разговор. Он был так добр, так отечески заботлив. Говорил, что видит во мне большой потенциал, что я могу принести настоящую пользу Империи, а не просто пылиться среди механизмов. Он учил меня всему. Стал моим наставником. А потом… потом я уже была его глазами и ушами повсюду. В том числе и возле тебя.
Она говорила, а я молчал, превратившись в слух и память. Все эмоции сейчас были отключены, как ненужный прибор. Я видел перед собой не женщину, чье тело знал и чей смех так любил, а источник информации. Ценный актив, который вот-вот исчерпает свой ресурс и будет списан.
— Я долго не понимала, кому именно служу. Думала, что это какая-то внутренняя дворцовая игра, борьба кланов. Это было так захватывающе. После Москвы, где меня берегли как драгоценную статуэтку и пылинки сдували, эта новая жизнь, полная азарта и риска, казалась мне интересной, такой… манящей. Именно она должна быть столицей, а не жалкий Новгород. И многие так и считают. Отец говорил, что ее величие никому не превзойти и ее за глаза называют столицей империи, а отца императором. И все в ней было прекрасно, кроме скуки. Тогда я и перебралась сюда и верно служила Разумовскому, думая, что его путь приведет к величию не только страны, но и моего родного города.. Но потом… Потом я начала догадываться. В его кабинете я случайно увидела карту. Не нашу. С другими границами. И услышала, как он разговаривал с кем-то по кристаллу связи. Голос его собеседника был… нечеловеческим. Ужасный шепот из пустоты. И тогда прозвучало слово, которое я никогда не забуду. «Навь».
Девушка тяжело сглотнула, и по ее бледным щекам покатились слезы, оставляя блестящие дорожки на грязной коже.
— Он понял, что я что-то узнала. И тогда передо мной встал выбор. Острый, как топор палача. Умереть тут же, вследствие несчастного случая… Подумаешь, неудачно сорвавшаяся с лестницы сотрудница дворца… Или присоединиться к нему по-настоящему. Я выбрала второе. Мне было страшно. Я хотела жить.
— И ты зашла слишком далеко, чтобы можно было повернуть назад, — констатировал я без всякого осуждения. Немного сочувствия заслуживает даже самый лютый предатель. Сочувствие палача, он дорого стоит.
— Да, — выдохнула Арина, и ее слова полились быстрее, она заговорила горячо, захлебываясь слезами и давней болью. — Я стала его правой рукой. Он мне доверял. И я знала многое. О генерале Брусилове? Он любил мальчиков. У него была тайная квартира в Нижнем Городе. Разумовский подстроил так, чтобы его любовника похитили циньские лазутчики. И заставил Брусилова бросать полки в бессмысленные лобовые атаки под Цинь-Лином, лишь бы перемолоть как можно больше наших ветеранов. Ты ведь удивлялся, почему такие потери?
Я не удивлялся. Теперь — нет. Я просто кивнул, заставляя ее продолжать.
— Адмирал Корнилов? Его сын проиграл в карты целое состояние. Ему должны были отрубить руки. Разумовский «помог», а потом поставил адмирала перед выбором — или тот «теряет» секретные карты минных полей у берегов Скандинавии, или его сын станет калекой. Карты «потерялись». И Тройственный союз… О, да, его щупальца дотянулись и туда! Через торговые дома, через банкиров-посредников он финансировал партию войны при дворе короля фракийцев. Он стравливал всех со всеми, чтобы Империя все больше истощалась в бесконечных конфликтах!
Она дышала часто и прерывисто, ее грудь тяжело вздымалась, а слова вылетали сплошным, горьким потоком.
— А османы… Да, он пытался предупредить старого султана о готовящемся покушении. Хотел заработать его доверие, получить влияние на Босфоре. Но османы, глупые и заносчивые, не поверили. Сочли это провокацией. Султан умер, как и был запланировано. Помню, он тогда был в ярости. Все планы пошли псу под хвост. Как же он ругался тогда на тебя…
Она назвала еще несколько важных имен. Чиновников, военных, банкиров. Я запоминал их, раскладывая по полочкам в своей голове. Каждое имя — гвоздь в крышку ее собственного гроба.
Она говорила, как на исповеди, срываясь на судорожные рыдания, потом снова собираясь с духом и продолжая. Она раскаивалась. Искренне ли? Сложно сказать. Возможно, раскаивалась, потому что поняла — это конец. Финал. Занавес. Не будет для нее никакого «потом». Ни богатства, ни власти, ни жизни в тени нового правителя. Только холодные стены темницы, плаха и топор палача.
И вот она замолкла. Выдохлась. Вся ее подпорченная, грязная жизнь была вывернута наизнанку и выставлена передо мной, распятая на позорном столбе. В камере повисла тишина, нарушаемая лишь ее прерывистыми, всхлипывающими вздохами.
Я медленно поднялся. Стул отодвинулся с резким скрежетом. Арина вздрогнула и подняла на меня заплаканные, полные отчаяния глаза. И в них светилась последняя, крошечная искра надежды. Может быть… Может, узнав все это, я…
Но ее надеждам не суждено было сбыться. Предательства я не прощал. Никогда.
— Завтра тебя казнят, — сказал я, и мой голос прозвучал абсолютно ровно, без злобы, без сожаления. Просто сообщил этот факт. — Без боли. Как и обещал.
Я повернулся и сделал шаг к двери. Потом все же оглянулся.
— Прощай, Арина. Мне жаль, что так все вышло.
И вышел. Не оглядываясь. Железная дверь захлопнулась за моей спиной, отсекая меня от того, что должно остаться в прошлом. Но она не смогла полностью заглушить доносящийся из камеры звук. Сначала это был тихий, недоуменный всхлип, затем — громкое, горловое рыдание, и, наконец — длинный, пронзительный, животный вой, полный невыразимого горя, страха и осознания всей глубины своего падения. Вой, в котором тонули все ее слова, все ее признания, все ее слезы.
Полковник Бекендорф стоял рядом, бесстрастный, как истукан.
— Ваши дальнейшие распоряжения, Ваше Величество?
— Исполнить приговор на рассвете, — сказал я, идя по коридору прочь от этого места. — Обезглавить. Чисто и быстро. И подготовьте мне полный протокол ее показаний. У нас много работы, полковник. Очень много работы. Дубликаты отправьте Темирязьевой. И начинайте тщательную проверку по спискам. Не исключаю, что она могла кого-то и оболгать.
— В таком случае, возможно, имеет смысл не торопиться с казнью? Порасспрашиваем еще…
— Нет. В этом нет смысла. Она рассказала все, что знает. Все, что теперь я могу для нее сделать, это подарить легкую смерть. Да, что там у нас по грузинскому делу?
— Оба фигуранта допрошены, ждут суда. Информации много, но пока она не актуальна.
— В расход обоих. Позаботьтесь о том, чтобы судья вынес смертный приговор. Кавказ, увы, выступил на стороне наших врагов, и они должны четко понимать, что с ними будет, если попробуют слишком сильно давить. Они — часть Российской империи, как бы ни хотелось им считать иначе. А значит, кроме как государственной изменой, я действия местных князей назвать не могу. Соответственно и казнь должна быть публичной. Горцы понимают только силу — словами их убедить невозможно.