Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 6 (страница 11)
— Нить твоей судьбы будет перерезана, — без эмоций добавила Макошь, и ее пальцы дотронулись до нити на веретене, что на миг почернела и истончилась.
Они изрекали это с такой непоколебимой уверенностью, с таким величием, что, будь на моем месте кто-то другой, его разум обратился бы в пыль от одного только осознания, кто с ним говорит. Но я смотрел на них, и во мне не было ни страха, ни благоговения. Лишь скука и легкое раздражение.
— Ой, все, — сказал я, разводя руками. — Напугали. Аж дрожу. Вы бы еще хором заплакали, может, мне бы стало стыдно. Ваши угрозы для меня — что лай цепного пса за забором. На словах-то цари могучие, а на деле ло*и е**учие. Нет у вас надо мной власти, как ни старайтесь. Надоели вы мне. Слушайте сюда, раз уж собрались.
Я сделал шаг вперед, и сияние, исходящее от богов, отпрянуло от меня, словно живое.
— Мне нужен проход в Навь. Не ваш жалкий, суррогатный портальчик, через который вы мертвяков на пушечное мясо гоняете. Светлые защищаются мертвяками — какой позор! Мне нужен прямой, стабильный проход. Я собираюсь туда зайти, дойти до самого сердца, найти Кощея и вашу местную Морану, и разобраться с этой хренотенью раз и навсегда. Чтобы ваши дурацкие разрывы прекратились. Вы мне его откроете. Сейчас же.
Наступила тишина, еще более гнетущая, чем перед этим. Даже жрецы перестали рыдать, вжавшись в пол. Боги смотрели на меня. Сначала с непониманием. Потом в их взглядах, составленных из света, тени и огня, заплясали искры… смеха.
Это начал Перун. Громовой, раскатистый хохот, от которого задрожали витражи.
— В Навь? — проревел он. — Ты, жалкий, смертный муравей, возомнивший себя равным богам, хочешь пройти в царство мертвых? Ты сгоришь в миг, едва пелена мира истончится! Твоя душа будет выдернута и растерзана в клочья!
— Это будет забавное зрелище, — ухмыльнулся Велес, и его бездонные глаза сверкнули зловещим любопытством. — Мы не часто видим такое чистое, незамутненное безумие.
— Мы исполним твою просьбу, червь, — провозгласил Сварог. — Не из страха, но из презрения. Чтобы ты узнал, насколько ничтожен перед лицом истинных сил мироздания!
Макошь молча взмахнула рукой. Нить на ее веретене дернулась, и пространство в центре храма, перед алтарем, задрожало. Воздух затянулся, как струпьями на ране, почернел, и из этой черноты повалил леденящий душу ветер, пахнущий тлением, остывшими звездами и вечным покоем. Золотое сияние храма померкло, отступив перед безразличной тьмой образовавшегося портала. Он был нестабилен, пульсировал, и с его краев стекали капли чего-то, похожего на жидкую тень.
— Ступай, безумец, — проронила Макошь. — И обрети покой, что ты так жаждешь.
Я посмотрел на этот портал. На дыру в реальности, что, по их мнению, должна была стать моей могилой. И усмехнулся. Широко и искренне. Потом приблизился к нему.
— Спасибо за гостеприимство, — бросил я через плечо.
И шагнул внутрь.
Тьма обняла меня. Тем самым холодом, что выжигает душу, той самой силой, что пожирает жизнь. Энергией, что мгновенно должна была превратить любое живое существо в пыль. Она обрушилась на меня… И отскочила. Обтекла, как вода по маслу. Я чувствовал ее прикосновение, знакомое и почти… родное. Я стоял в эпицентре портала, в самом сердце бури, ведущей в небытие, и дышал этим воздухом, полным смерти, как будто вышел на прогулку в знакомый парк.
Я обернулся, чтобы посмотреть на них в последний раз. Их сияющие лики, еще секунду назад искаженные презрительным ожиданием моего конца, теперь были… пусты. На них не было ни ярости, ни смеха. Лишь полное, абсолютное, всепоглощающее недоумение. Они смотрели на меня, стоящего в Нави, как на невозможность, на ошибку в матрице мироздания. Их проекции дрожали, сияние меркло.
Я помахал им ручкой, а после показал средний палец.
— Ну, вы тут варитесь в своем самодовольном соку, дебилы, — сказал я совершенно спокойно. — А я пошел дело делать.
И повернулся, чтобы уйти вглубь царства мертвых. Пора было заканчивать с Кощеем и Мораной. Пора было заканчивать с этим цирком.
Глава 7
Переход через портал нельзя было сравнить с шагом через дверной проем. Скорее, с падением. Падением в ледяную, лишенную кислорода пустоту, где единственным звуком был вой ветра, которого не существовало, а единственным ощущением — всепоглощающий холод, высасывающий не просто тепло, а саму жизнь, память о ней. Обычная Навь, та, к которой я привык за свои бесчисленные визиты, была как суровая, но знакомая тюрьма. Здесь же правила бал бешеная, неукротимая анархия.
Я приземлился не на землю, а на что-то упругое и влажное, похожее на гигантское легкое какого-то доисторического чудовища. Воздух, если это можно было так назвать, был густым и тягучим, пахнущим прокисшим молоком, разложившейся плотью и озоном после вспышки безумия. Небо — вернее, то, что здесь выполняло его роль — было сплошным багровым сиянием, без солнца, без звезд, лишь пульсирующая, как открытая рана, пелена.
И сразу же на меня набросились сгустки отчаяния, клубки кошмаров, вырвавшиеся на свободу. Бестелесные духи визжали мне в уши проклятиями на мертвых языках, пытаясь вселить в разум семена безумия. Тени, принимавшие облик тех, кого я когда-то знал — и хоронил — тянулись ко мне сквозь липкий воздух, шепча обещания покоя и требующие присоединиться к ним. Они цеплялись за плащ, за кожу, пытаясь просочиться внутрь, завладеть телом, выжечь душу.
Я даже не стал тратить на них серьезные заклятья. Просто выдохнул, окутав себя тонким, но несокрушимым барьером воли Пустоты. Духи, коснувшись его, взвыли и рассыпались, как пепел. Тени с шипением отступили, не в силах преодолеть безразличие, которое было крепче любой брони.
— Надоели, — буркнул я и пошел вперед, ориентируясь на внутренний компас, что всегда вел меня к самым сильным точкам этого мира. К Кудыкиной горе. Ландшафтик-то знакомый, но имелись нюансы, ага.
Первым серьезным препятствием должна была стать избушка Бабы Яги. В моей Нави ее хижина стояла на опушке леса из костяных деревьев, и старуха, хоть и была стервой редкостной, всегда радушно встречала меня чаркой отменного самогона и парой ядовитых сплетен о соседях. К Иванам Дуракам, к коим она причисляла и меня, старая питала слабость и несварение желудка. Здесь же…
Здесь не было леса. Моему взгляду открылось выжженное, потрескавшееся поле, усеянное обломками черепов. А посреди него на гигантских, судорожно изогнутых куриных ногах, вращалась не избушка, а нечто, напоминающее склеп, сращенный с живой плотью. Стены были обшиты почерневшей кожей, в окнах вместо стекол болтались высохшие кишки, печная труба отсутствовала, из дыры в крыше вырывался черный зловонный дым.
Избушка завизжала, скрипя костяными ногами, и развернулась ко мне входом. Дверь с треском распахнулась, и на пороге возникла ведьма. Но это была не знакомая мне старушонка с костяной ногой и хитрым прищуром. На меня смотрела бешеная тварь. Ее тело было высохшим, как мумия, волосы — шевелящимся клубком червей, а изо рта сочилась черная смола. В руках она сжимала не ступку, а окровавленную кость.
— Чужая плоть! Чужая душа! — просипела она, и ее голос был похож на скрежет ржавых ножей. — Мое! Все будет мое! Войди в мой дом, путник, и останься навеки!
— Отклоняю любезное приглашение, Яга, — холодно парировал я. — Не в настроении сегодня для твоих угощений.
— ВОЙДИ! — взревела она и ринулась на меня, двигаясь с паучьей скоростью. Ее костяная нога вонзилась в землю, как копье, а окровавленная кость описала в воздухе дугу, оставляя за собой след гниющей магии.
Я не стал уворачиваться. Встретил ее атаку сжатым кулаком, в который вложил всю свою досаду на этот искаженный мир. Удар пришелся ей прямо в грудь. Раздался не глухой звук удара по плоти, а оглушительный хруст ребер и… скрежет ломающейся реальности.
Баба Яга отлетела назад, врезалась в свою же избушку, и та, завизжав, рухнула, сложившись в неестественную груду плоти, костей и гниющего дерева. Оттуда донеслось лишь слабое, захлебывающееся шипение. Вставать она уже не собиралась.
Я фыркнул и пошел дальше. Дорога вела к реке Смородине. Или к тому, что от нее осталось. Вместо студеных темных вод я увидел бурлящий поток расплавленного металла и пламени. Он пожирал сам воздух, и от его жара трескалась земля на берегах. А над ним, вместо знакомого шаткого Калинова моста, был перекинут мост из спинных хребтов и ребер каких-то колоссальных существ, раскаленный докрасна.
Стоило мне ступить на первую кость, как жар, в тысячи раз превосходящий любой земной огонь, обрушился на меня. Он должен был испепелить плоть, испарить кости, спалить душу. Мои сапоги задымились, но кожа, закаленная в Купели Мораны, выдержала. Я шел по этому адскому мосту, как по проспекту в погожий день, чувствуя лишь легкое, почти приятное покалывание.
И тут из бурлящей реки с ревом, способным оглушить целую армию, поднялась голова. Не одна. Три. Змей Горыныч. Но и он здесь был не тем задумчивым, вечно подкуренным философом, с которым я мог пропустить стаканчик-другой, выкурить самокрутку, обсудить гендерные отличия или поругаться на жизнь нашу тяжкую. Нет. Это было воплощение слепой, животной ярости. Чешуя его оказалась не зеленой, а черной, как ночь, и покрытой язвами, из которых сочилась желтая слизь. Шеи, длинные и мускулистые, извивались, как плети, а в пастях, усеянных кинжаловидными зубами, плясало пламя, от которого плавился камень.