Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 4 (страница 45)
Пора было идти. Церемониальная процессия выстроилась позади меня, но я был один впереди. По традиции, будущий император должен был пройти последний путь к месту коронации пешим, босым, в простой одежде — той самой белой льняной рубахе и штанах, что были на мне все три дня заточения. Путь предстоял не близкий — целых пять километров от Приказа до главных ворот дворца.
Пять километров босиком по холодному камню… это было испытание посерьезнее трехдневного сидения на хлебе и воде.
Но, странное дело, уже через пару сотен шагов я понял, что это не пытка. Это было… очищение. Каждый мой шаг был медленным, осознанным. Я не торопился. Босые подошвы, за три дня отвыкшие от ходьбы, теперь с невероятной остротой чувствовали каждый булыжник мостовой, каждую трещину, каждую прохладную лужицу, оставшуюся после утреннего дождя. Но этот холод был живительным. Он проникал внутрь, остужая не только кожу, но и накопившееся за дни заточения внутреннее напряжение, ту горячую ярость, что клокотала во мне. Он заземлял.
Я шел, и ветерок, игравший полами моей простой рубахи, приятно холодил разгоряченное, расслабленное тело. Я не использовал магию, чтобы помочь себе. Малейшая вспышка эфира была бы здесь кощунством. Да и не нужно было. Каждый шаг, каждое касание ноги к камню, каждый вдох полной грудью — все это было частью ритуала. Частью моего возвращения. Из узкой кельи — в широкий мир. Из одиночества — к своему народу. Ритуал, еще недавно казавшийся мне бесполезной тратой времени, вдруг обрел глубокий смысл.
Я смотрел по сторонам, продолжая улыбаться. Видел лица — старые и молодые, мужские и женские, полные надежды и слез. Видел, как матери поднимали детей, чтобы те увидели своего императора и запомнили этот день. Видел, как седовласые старики, опираясь на палки, крестили меня дрожащими руками. Я шел сквозь живой, дышащий, любящий его коридор. Это был самый искренний прием за все время моего правления.
Шпили Императорского дворца, сначала казавшиеся далекими и призрачными в мареве над городом, с каждым шагом становились все ближе, все четче, все весомее. Они уже не давили, не напоминали о грузе ответственности. Они манили. Они были моим домом. Крепостью, которую мне предстояло защищать. Твердыней, откуда я буду править.
И вот, наконец, я подошел к ним. Величественные, покрытые золотом и резьбой Главные ворота. Гвардейцы, стоявшие по стойке «смирно», были бледны от напряжения, их глаза горели. Толпа позади меня ревела, провожая меня последним, прощальным прославлением.
Я на секунду задержался, глядя на распахнутые настежь ворота. На темный, прохладный проем прохода, ведущего во внутренний двор. Сделал последний шаг. Переступил порог.
И вот я внутри. Глухой, массивный звук захлопнувшихся за моей спиной ворот отсек восторженный гул толпы, словно перерезал пуповину. Наступила тишина. Глубокая, гулкая, дворцовая тишина, нарушаемая лишь эхом моих шагов по полированному мрамору.
Я остановился, прислонившись спиной к холодной поверхности ворот, и выдохнул. Выдохнул все — и напряжение пути, и остатки ярости из камеры, и восторг толпы. Воздух внутри дворца пах знакомо — камнем, тишиной и властью. Домом.
Теперь можно было расслабиться. По-настоящему. Сбросить эту простую, пропахшую потом и пылью дороги рубаху, ступить на теплые ковры своих покоев. Принять долгий, горячий душ, смывая с себя не только грязь трех дней, но и последние следы сомнений и раздражения.
А после… После начиналась самая важная часть. Облачиться в имперские регалии. Надеть на себя не только парчу и горностаевую мантию, но и осознать всю тяжесть императорской короны, которую мне предстояло принять всего через несколько часов. Но сейчас, в этой тишине, слыша лишь отдаленный, приглушенный гул ликующего города за стенами, я чувствовал не тяжесть, а готовность. Пусть приходит коронация. Теперь я был к ней готов. Как никогда.
Глава 26
Величественный, подавляющий своим масштабом и роскошью тронный зал дворца казался не реальным помещением, а декорацией к какому-то невероятному спектаклю, сотканному из света, блеска золота и человеческого тщеславия. Воздух здесь сегодня был густым и сладковатым, словно пропитанным испарениями от гигантского котла, в котором варились амбиции, интриги и надежды всей империи.
Высокие, уходящие в затененную высь своды тонули в дымке от ароматических свечей, которая струилась из массивных золотых подсвечников, расставленных вдоль стен. Огромные, в несколько ярусов, хрустальные люстры пылали тысячами ламп, их свет, многократно отраженный в золоченых карнизах и инкрустированных самоцветами пилястрах, заливал все вокруг ослепительным, почти невыносимым для глаз сиянием.
А под этими сводами, заполняя пространство до самых последних, отдаленных ниш, стояла империя. Вся ее элита, весь ее цвет, вся ее мощь, разодетая в лучшие шелка, бархаты и парчу. Блистали золотым шитьем мундиры, переливались всеми цветами радуги платья знатных дам, усыпанные бриллиантами, изумрудами и сапфирами. Каждое движение рождало тихий шелест дорогих тканей, легкий стук каблуков или бряцанье орденов. Это было море роскоши, и я должен был пройти через него.
Дверь в конце зала распахнулась, и в наступившей мгновенно гробовой тишине прозвучал торжественный и скрипучий голос герольда:
— Его Императорское Величество, Мстислав Олегович Инлинг!
И я сделал первый шаг. Длинный, бесконечно длинный проход посреди зала, прозванный в народе «Дорогой Власти», тянулся от входа к возвышению с троном. По обе его стороны, за ограждением из бархатного каната, стояли аристократы. Знать. В первом ряду те, чьи предки строили эту империю, позади нувориши, те, кто лишь недавно купил себе титул за груды золота. Их лица, бледные и румяные, старые и молодые, красивые и безобразные, были обращены ко мне. Я шел, слегка кивая то в одну, то в другую сторону, встречая взгляды — восторженные, подобострастные, завистливые, скрыто-враждебные.
Я улыбался. Той самой, вышколенной, одинаковой улыбкой, что не доходила до глаз. Я раскланивался с герцогами, графами, баронами, большинства из которых даже не знал в лицо. Их имена и титулы мелькали в памяти бессвязным калейдоскопом. Это был еще один необходимый ритуал. Показать, что я их вижу. Что я признаю их место в этой иерархии. Пока признаю.
Но вот я приблизился к самому трону. И здесь, на самых почетных местах меня встречала уже Старая Гвардия. Те, кого я вернул из небытия. Князья Волконские, суровые и непроницаемые, как скалы их северных владений. Графы Орловы, с благородными профилями и холодными, всевидящими глазами. Князья Голицыны, чья утонченность манер и изысканность нарядов скрывала стальную волю. И многие другие. Род за родом, что были едва ли не древнее самой империи, чья кровь и история были неразрывно сплетены с историей трона.
Этих я приветствовал иначе. Не ограничился простым кивком. Я остановился. Встретился взглядом с седовласым князем Волконским, склонил голову чуть глубже, почтительно. Пожал руку графу Орлову, задержав рукопожатие на секунду дольше положенного. Обменялся с Голицыными короткими, но значимыми поклонами.
Это был ясный, недвусмысленный посыл для всех собравшихся. Я показывал, кого я ценю по-настоящему. Чью поддержку считаю основополагающей. И видел, как на их суровых, аскетичных лицах проступало нечто вроде удовлетворения. Бывшие изгнанники сегодня получили свое публичное признание.
С ними еще состоится отдельный разговор — все же на их плечи легла ответственность за усмирение мятежных губерний. И, судя по донесениям Разумовского, они пока справляются. Но надо руку держать на пульсе. Вскружит голову успех, получат слишком много власти, могут и задуматься — а зачем нам, собственно, император? И для такого случая в окружение каждого из них был внедрен агент Приказа — если что, от несчастного случая никто не застрахован. Но пока вроде все складывалось хорошо, и они точно заслужили, чтобы я их выслушал лично, а не просто прочитал донесения. Так что улыбался я им вполне искренне, в отличие от тех улыбок, что адресованы были остальным. И это, конечно же, многие заметили.
И вот, наконец, я поднялся на несколько ступеней к самому трону. Передо мной предстало то, ради чего все это затевалось.
Справа от массивного, вырезанного из цельного черного дерева трона, на котором когда-то сидели мои предки, стоял старейший маг империи, человек-легенда, Константин Валерьевич Трубецкой. Высокий, с прямой осанкой, несмотря на свой преклонный возраст, облаченный в строгий парадный мундир с великим множеством орденов и медалей. Его лицо было похоже на старую, потрескавшуюся от времени пергаментную карту, но глаза… Глаза его горели молодым, пронзительным, испепеляющим умом и силой. В длинных, узких, аристократических ладонях он держал Большую Императорскую Корону. Не просто символ власти, а величайший артефакт, сплетенный из магического золота, платины и духов-охранников, заключенных в ней. Она сияла своим внутренним, холодным светом, и от нее исходила почти осязаемая аура мощи.
Взгляд Трубецкого был прикован ко мне, и в нем я читал не только понимание торжественности момента, но и тяжелый, испытующий вопрос: «Готов ли ты нести это, будущий император? По себе ли взваливаешь на плечи ношу? Не отступишься? Не отступишься? Не сбежишь?»