Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 2 (страница 6)

Все они остались там. По ту сторону времени. Песчинками, смытыми безжалостной рекой лет. Я один сидел за каменным столом в могильном холме, жуя мясо, что не портилось тысячу лет, и пил квас, что не прокисал.

Что осталось от той жизни? Память. Да эта сила, что сейчас клокотала внутри, оплаченная их жизнями, их кровью, их уходом.

Рука сама сжала кружку так, что дерево затрещало под пальцами. Я не заметил, когда по щеке скатилась первая слеза. Она упала в темный квас, растворившись без следа. Потом вторая. Они текли тихо, без рыданий, без судорог. Это не были слезы слабости. Это были слезы камня, что столетиями копил в себе влагу, чтобы однажды пролить ее в полном одиночестве.

Я не вытирал их. Я просто сидел, смотря в темноту перед собой, и пил свой, соленый теперь, квас. Рука, держащая кружку, предательски дрожала.

Я был почти богом в этом месте. Властелином стихий, носителем Древней Крови, тем, перед кем склонялись дикие духи. Но в тот миг я был просто человеком. Очень старым, очень уставшим и бесконечно одиноким человеком, который ел свой хлеб и плакал по тем, кого больше никогда не увидит.

Потом я доел. Последний кусок хлеба, последний глоток кваса. Встал. Дрожь в руках утихла. Слезы высохли. Боль, острая и свежая, ушла вглубь, снова став тем холодным, стальным стержнем, на котором держалось все моё существо.

Я вышел из каменной ниши, оставив пустую посуду на плите. Она снова накроется полотном, и магия кургана вновь наполнит ее, приготовив для следующего. Для того, кто придет сюда, возможно, через еще одну тысячу лет. Моего далекого потомка, в чьих жилах будет течь та же кровь и кому будет так же невыносимо одиноко в свой трудный час.

А сейчас я хотел просто забыться. Заснуть и, быть может, во сне еще раз увидеть тех, кого сокрыла пелена времени…

Глава 4

Потянулись дни, сменяясь неделями. Вне кургана кружился мир — менялись ветра, шли дожди, трава желтела и ложилась под первым инеем. А внутри царил вечный, неподвижный сумрак, нарушаемый лишь мерцающим светом моих собственных рун, выжженных в воздухе.

Время здесь текло иначе, густо и тягуче, как мед. И каждый его миг был отдан одной цели — восстановлению.

Мое тело, ослабевшее за века и выгоревшее после постоянных нагрузок, стонало и плакало от боли. Каждое утро начиналось с одного и того же — с преодоления. Словно продираясь сквозь колючую проволоку, я заставлял мышцы подчиняться, суставы — скрипеть и двигаться, а легкие — жадно хватать спертый воздух каменного мешка.

Я расширял каналы.

Представьте, что внутри вас — сеть тончайших хрустальных ручейков, по которым когда-то текла мощная, полноводная река. А теперь они засорены илом, пересохли, потрескались. И вы с нечеловеческим усилием воли вливаете в них новую воду. Она течет, разрывая старые берега, выжигая все лишнее, заставляя каждую клетку кричать от непривычного напряжения. Это была каторжная, изнурительная работа.

Я лежал на камнях, покрытый липким потом, чувствуя, как внутри меня пылает пожар, а снаружи тело коченеет. И нагрузка лишь росла. Сегодня — один ручеек. Завтра — два. Послезавтра — попытка соединить их в поток.

Потом был меч.

Старый, верный клинок, что прошел со мной сквозь огонь и воду. Он ждал меня, прислоненный к стене, и его тяжесть в руке была связующей нитью, что удерживала меня в реальности. Я вспоминал уроки. Не изящные фехтовальные па, которым учат при дворах, а грубую, прагматичную науку выживания. Моего первого учителя, Братислава, седого ветерана с лицом, изрытым шрамами, и голосом, похожим на скрежет камня.

«Меч — это не продолжение руки, мальчик. Меч — это твоя воля, облеченная в сталь. Ты не должен думать о нем. Ты должен быть им.»

Он заставлял меня часами стоять в стойке с вытянутой рукой, пока мышцы не начинали гореть огнем, а сознание не уплывало от усталости. Удары не по чучелам, а по стволам вековых дубов, чтобы отдача отзывалась болью в плече и учила вкладывать в удар все тело. Борьба в грязи, на льду, в темноте, чтобы умение драться не зависело от удобства.

«Враг не будет ждать, пока ты встанешь в удобную позу, витязь. Он придет ночью, он ударит в спину, он будет сильнее. Будь готов. Всегда.»

Я кружил с клинком в тесном пространстве кургана, отрабатывая короткие, мощные рубящие удары, тычки, блоки. Лязг стали о камень оглушительно гремел под сводами, сопровождаемый моим хриплым дыханием. Каждый вечер я зализывал новые ссадины и растяжения, чувствуя, как тело, предательски мягкое, понемногу вспоминает закаленную сталь, которой было раньше.

Но самые важные уроки приходили во сне.

Там меня ждал мой старый учитель Аскольд.

Его не было в живых уже очень давно, но для моего сознания он был живее всех живых. Седая борода, заплетенная в две косы, глаза, словно два куска зимнего льда, видящие тебя насквозь. И голос, тихий, но врезающийся в память навсегда.

Мы стояли с ним на высокой стене Новгородского Детинца. Внизу кипела жизнь, кричали торговцы, звенели молоты оружейников, пахло дымом, смолой и рекой.

— Смотри, Мстислав. Что видишь ты? — его рука, иссохшая и жилистая, указала на дальние леса за Волховом.

— Лес, — ответил я тогда, юный и глупый.

— Верно, — согласился волхв. — Ты видишь его глазами, что дарованы тебе от рождения. Они показывают тебе преграду. Стену из дерева и листьев. Но представь, что леса нет. Закрой глаза, что обманывают тебя, и открой зрение. Что ты видишь за ним? Увидь то, что сокрыто. Преградой ли материальной, или расстоянием, или чарами. Раскрой свое сознание. Посмотри сквозь.

Я закрывал глаза — и во сне, и сейчас, в кургане, — и пытался сделать то, чему он учил. Отбросить очевидное. Увидеть не форму, а суть. Не дерево, а жизнь, что пульсирует в нем. Не расстояние, а пустоту между точками. Не камень, а память, что хранится в нем.

Это было больнее, чем любая физическая тренировка. Это было похоже на попытку сдвинуть гору силой мысли. Мозг отказывался, бунтовал, увязая в привычных шаблонах. Но я ломал его. Снова и снова. Как и тогда.

Во сне Аскольд вел меня дальше.

— Сила не в том, чтобы поджечь дом, — говорил он, и в его ладони вспыхивал яркий огонек. — Сила в том, чтобы заставить гореть только одну щепку в его основе. Или вовсе не дать ему загореться. Видишь нити? Нити тепла, что тянутся к хворосту? Перережь их. Не силой. Намерением.

Он учил меня не брать силу, как грабитель, а просить ее, как партнер. Договариваться с ветром, чтобы он нес стрелу; с землей, чтобы она расступилась под ногами врага; с водой, чтобы она отравила того, кто ее пьет. Он учил меня слушать. Слышать шепот звезд, песню камней, гнев грозы.

— Ты — витязь, — сурово говорил он. — Твое место в сече, в гуще битвы. Но ты так же и волхв. Твое место — между мирами, в точке равновесия. Ты должен уметь и мечом рубить, и словом удерживать. Иначе твоя сила будет неуклюжей и слепой. Как топор дровосека в руках ребенка.

Я просыпался с головой, раскалывающейся от напряжения, но с новым пониманием. С новым кусочком мозаики, постепенно складывающейся в единую картину.

Дни текли. Боль становилась привычным спутником, а затем и союзником — она говорила мне, что я жив, что я двигаюсь, что я расту. Сила, неохотная и строптивая, вновь понемногу начинала признавать во мне хозяина. Меч снова стал частью руки, а не просто железной палкой.

Я все так же сидел в каменной гробнице, один на один с тенями прошлого. Но я уже не был сломленным изгоем. Я стал кузнецом, заново выковывающим себя. Сохранившим старую форму, но наполняющим ее новым, закаленным содержимым.

И я знал — скоро придет день, когда печать с кургана будет снята. Не для того, чтобы впустить нового страдальца. А для того, чтобы выпустить того, кто пришел сюда умирать, а уйдет — чтобы сеять смерть среди своих врагов.

Время в кургане потеряло привычный ход. Оно сгущалось вокруг меня, как смола, вязкое и тягучее, подчиненное лишь ритму боли и воли. Дни и ночи смешались в единый мучительный и прекрасный процесс ковки. Я уже не просто восстанавливал себя — я переплавлял.

Мои тренировки с мечом стали иными. Я больше не отрабатывал удары. Я вел бои с призраками. Стены кургана растворялись, и я видел Высшую нежить.

Не тех несчастных мертвяков, что ковыляют по воле некроманта. Нет. Ту нежить, что рождается в местах великой скорби и крови сама по себе. Ту, что думает, помнит и ненавидит все живое ледяной, бездонной ненавистью, накопленной за века.

Я снова стоял на валу старого городища, засыпанного снегом и пеплом. А они шли. Мертвые князья в истлевших кольчугах, с синими, сияющими глазами-углями. Их клинки не тупились, их щиты не пробивались обычной сталью. Они двигались в жуткой, идеальной тишине, нарушаемой лишь скрипом ветра в их пустых грудных клетках.

«Не рубить! — кричал я тогда своей дружине, голос срывался в визг от ужаса и напряжения. — Кости слишком крепки! Режь сухожилия, вали на землю и добивай! Огнем!»

Я повторял это сейчас. Мое тело, исполосованное мышечной болью, выписывало не широкие, размашистые дуги, а короткие, отрывистые, точные выпады. Я целился в невидимые суставы, в подколенные сгибы, в основание шеи. Каждый удар сопровождался скупым выдохом и вспышкой внутренней силы, которую я учился вкладывать в сталь — крошечный сгусток солнечного пламени, способный испепелить скверну.