Тимур Машуков – Гром над Империей Часть 3 (страница 9)

Правда, в лицо им это высказать дураков не находилось. Более сотни витязей и волхвов, прошедших суровую воинскую и магическую науку, выставлял на поле брани этот славный род. И горе было тем, на кого падал взгляд свирепого в битве воеводы. Порой достаточно было лишь услышать его имя — и враги спешно покидали поле, бросая впопыхах и драгоценную утварь, и весь полон. Через его голубые глаза, казалось, смотрело на мир живых само небо, которому они поклонялись, называя себя то его повелителями, то детьми.

Страшные в битве, но бесконечно добрые в миру, выходцы из рода Грома давно снискали себе популярность средь всех прочих родов. И многие почитали за честь отдать за сыновей неба своих дочерей. А вот девки их настолько обнаглели, что сами выбирали себе мужей, не уходя в другой род, а приводя их в свой. Это ломало все устои и традиции, и злобно шептались по углам замшелые старики, с ненавистью глядя на своевольных воинов. Шептались, но не решались выразить своё недовольство прямо. Ибо бывало, вспыхивали чистой яростью голубые глаза Громичей, а после не оставалось от обидчиков даже пепла. Но такое случалось редко, потому как им было глубоко плевать на злые рожи старейшин родов, у которых из-под носа уводили сильнейших юношей. Что ни говори, а небо-то гораздо выше мелкой злобы насекомых, копошащихся на земле. Но слава бунтарей за ними закрепилась крепко.

Сейчас глаза Демида выражали легкую усталость и любопытство. Совсем недавно мы вернулись из похода на хазар, полностью очистив восточные земли от кровопийц, десятилетиями собиравших дань с покоренных народов.

Еще пять лет назад крупный отряд руссов во главе с братом моим, Романом, вышел в рейд по просторам Каспийского моря. Почти год они наводили ужас на прибрежные города и страны. Не трогали лишь Хазарский каганат, которому за невмешательство была обещана достойная доля в добыче. А более никто не осмеливался оказать руссам достойного сопротивления или нанести сколь — либо весомый ответный удар.

Вероломное нападение хазар, вопреки заключённому договору, произошло уже на обратной дороге. Воспользовавшись заминкой при волоке кораблей между Волгой и Доном, они нанесли неожиданный удар в спину. Был уничтожен практически весь возвращавшийся домой отряд. В этом походе и погиб брат. Голос разума едва удержал меня и моих соратников от немедленной атаки на подлых хазар. Всё нужно было свершить так, чтобы в веках шла слава об этой мести… Об этом предупреждал меня и мой дар.

Но, кроме требующей крови предателей мести, была и иная причина недавнего похода, о которой знали лишь единицы. Тревожные вести приходили из-за моря, все чаще печенеги, не боящиеся ни черта, ни бога, срывались с привычных пастбищ и откочевывали в сторону Руси. Все чаще волхвы чуяли угрозу, идущую с востока. Проникали на землю нашу люди в черных одеждах, неся слово своего бога, смущая при этом простой люд. Где-то их побивали камнями, а где-то, глядишь, и прислушивались к их речам. Призывали они отринуть старую веру и начать кланяться их богу, что не терпел рядом с собой никого. И страшными знамениями и небесными карами грозили они тем, кто не прислушивался к словам их.

Откуда они лезли, понять было сложно. На допросах молчали они, с улыбкой встречая палача. Но из глаз их, казалось, смотрела сама Тьма, и ее недовольства эти чёрные вороны страшились куда больше, чем огня Велеса.

Тогда и понял я, что наконец-то пришло время давно задуманного похода, что пора было и поставить на место хазар, и стереть с лица земли новую заразу, что успела во множестве пустить свои корни. Да, видать, всё же я не успел…

После и участились те самые тяжкие сны, которым я до сего дня не мог найти объяснения. И теперь мне казалось, что это лишь начало чего-то страшного, грозящего бедой всему нашему миру.

Поэтому, несмотря на окончание трудного, вымотавшего всех похода, дел было невпроворот, и до настоящего отдыха, увы, было ещё далеко. Так что, хоть и совестно мне было отрывать своего друга от домашних забот, коих накопилось за время нашего отсутствия немало, но надо было срочно решать, как поступить с обретенными знаниями, а в одиночку я этого сделать не мог. Ибо это касалось прежде всего его, а уже потом всех нас.

— Выпьешь? — предложил я, дождавшись, когда он расположится на жалобно скрипнувшем кресле, что стояло напротив меня.

— Квасу, коли не жалко… — довольно прогудел он, поправляя оглоблю, по какому-то недоразумению зовущуюся мечом, что висела у него на поясе, — Для хмельного не время еще, да и обед скоро.

Осушив залпом большую кружку, с поклоном поднесенную девкой, и утерев пышные усы, он уставился на меня своими голубыми глазами, ожидая моих слов. И я не стал тянуть.

— Снился мне сон, Демид. Страшный своей реальностью. Будто тьма пришла на землю русскую, пересохли реки, застыл отравленный воздух. Не стало на ней ни живых, ни мертвых, лишь камня кусок, да пыль, что покрывала огромное кладбище.

Но услышал я гром, и пронзили лучи солнца черные тучи, и засверкали молнии, и пролился на землю животворящий дождь. И очнулась она от мёртвого сна, а вместе с ней и те, кто прежде жил на ней. Отступила тьма, затаилась в укромных уголках, но везде находил ее грозовой ветер, и без устали били по ней ослепительные молнии. Вернулся в мир свет ушедших богов.

Но после и иное видел я. Как тьма смогла выстоять, как погас свет, как живое превратилось в мертвое.

Не знаю я, как такое возможно, однако ж — два пути у земли нашей, две дороги, и какой пойдет она — неведомо мне. Но чувствую я, что в силах очистить ее от тьмы лишь дальние потомки твои, тут иных трактований нет. Не зря боги посылают мне эти видения, не зря чувствую я шевеление за гранью мира!.. Не спрашивай меня, как, сам того не ведаю. Но давит изнутри знание это и хочет вырваться на волю, выплеснуть из себя все, будто гнойник на здоровом теле. Не могу я боле держать это в себе. Надо думать нам, как предотвратить темное грядущее. От наших деяний сейчас зависит и выбор дороги, по которой пойдут наши потомки.

Вздохнув, я посмотрел на верного друга. Груз, что давил на мои плечи, стал ощущаться чуть легче, ибо часть его я только что переложил на него. Но кто ещё мог разделить со мной такое без жалоб и упреков, как не могучий Громич? И я продолжил:

— Задумал я создать круг волхвов из числа приближенных ко мне и посвятить их в эту тайну. Вместе мы сможем видеть больше и обрести знание, как избежать худшего будущего, как воплотить лучшее… Что скажешь, Демид, что думаешь?

— Ох, княже, — сверкнул он голубизной глаз, — скажи мне такое кто иной, на смех бы поднял, да розгами приказал высечь, дабы мысли глупые в голову не лезли! Но ты — Вещий, боги любят тебя, посылая подобные сны, предупреждают нас о грядущем.

Страшны слова твои, но и крепка вера моя в них. Созывай ближних волхвов, будем вместе думать. Э-эх, а я-то сегодня рассчитывал лечь спать пораньше… — грустно улыбнулся он.

— Аскольд! — вновь кликнул я отрока, что дежурил возле дверей. — Вызови ко мне волхвов из пяти высоких родов, да прикажи стол накрыть. Чувствую, быстро мы не управимся.

Глядя, как закрылась за улепетнувшим отроком дверь, я вновь обратился к Демиду, что задумчиво крутил кружку в руках.

— Ну, так что ты все-таки думаешь, воевода, о словах моих?

— Тяжкое бремя взвалил ты на плечи, княже, — отозвался он. — Давно уж мы не слышим богов, молчат духи, застыло небо, будто вымерла на нем вся жизнь. Дух рода иногда посылает нам смутные видения, смысл которых ускользает от нас. Но дед мой, помнится, сказывал мне сказку одну, которую сам слышал в детстве от своего деда. Будто была битва страшная с ворогом лютым, в которой пали боги земли русской. Но при этом одержали они победу, отдав свои жизни за людей.

Однако ж, бают и иное. Что вовсе и не пали они, а до сих пор бьются за нас, где-то там, высоко над землей — или в ином мире. Мы, княже, род свой ведем, почитай, от самого Перуна, и лучше других умеем слышать слова ветра. Но неспокоен он нынче, недобрым холодом веет от него. Поэтому верю я тебе, и про потомков тоже. Ибо кому, как не Громичам, вставать в трудный час на защиту земли нашей? А раз пронесем мы веру сквозь века, значит, не ослабнет род, не исчезнет в пыли веков. Найдутся сильные духом, чтобы поднять знамя родовой славы над миром, объединяя под ним разумных.

— Хорошо сказал, друг мой! — крепко, с чувством пожал я ему руку. — Да будет так. А теперь подождем волхвов и будем думу думать…

Глядя, как заходят в горницу умудренные битвами старики, я пытливо всматривался в их лица: не легла ли на них печать усталости от дел земных? Ибо те, кто мысленно уже собрался на покой, не сумеют помочь мне вершить будущее! Не нужно будет им это, а значит, и разговоры вести с ними не следует… Но, сколько бы я не вглядывался, не видел тревожных признаков. Передо мной сидели опытные воины, прошедшие десятки битв. Их лица, иссушенные ветром и солнцем, выражали угрюмую решимость, а в телах, хоть они и не были молоды, но силы на десяток отроков хватило бы. Крепки были по-прежнему их руки, что легко ложились на рукояти мечей, а взор их оставался ясным и острым, как их оружие, как и прежде, цепко подмечая все вокруг.