Тимур Машуков – Его Сиятельство Вовчик. Часть 3 (страница 9)

— Ох, я, наверное, тогда вообще жуткая старуха, да? — съязвила Ника.

— Молчи, Скуратова!!! Отхватила себе завидного жениха, ну и радуйся. А будешь наглеть, отобью. Вот богом клянусь, отобью!

— А давай! Если он на тебя поведется, то зачем такой мне⁈ Я себе…

— Так, девочки, не ссоримся и меня не делим. Кстати, Ань, скажу тебе по секрету — тут один зачетный принц бегает, сын короля Иудеи. Холостой, судя по всему. И на лицо не урод.

— Где конкретно бегает? — хищно подобралась она.

— В той стороне, — махнул я рукой. — Печальный был весь такой, грустный.

— Утешу так, что обо всем забудет, — она изобразила охотничью стойку, зачем-то втянула носом воздух, и рысью, безуспешно делая вид, что прогуливается, унеслась в нужном направлении.

— Не знаю, какой он там богоизбранный, но если его изберет Анна, я ему не завидую, — с облегчением рассмеялась Ника.

— Вот так и создаются крепкие династические браки. Уедет от нас красавица в далекие края, и мы ее больше никогда не увидим, — я тяжело вздохнул.

— Ты коварный тип.

— Ага. А еще я собираюсь об этом сообщить ее сестрам. Вон, видишь, они выходят? Точно ее ищут.

— Переживают?

— Ага. Что она первая найдет себе жениха.

— Ты коварен вдвойне. — хихикнула Ника. — Обожаю тебя. Эй, девчонки, вы не Анну случайно ищете? — закричала она, замахав им рукой…

Пустив сестер Анны по ее следу, мы вошли внутрь. Я сразу увидел отца, что стоял в окружении всякой знати. Наши глаза встретились, и он едва заметно мне кивнул.

Ага, уже все знает и раз спокоен, значит, и мне волноваться не о чем. Подумаешь, сына едва не убили. С кем не бывает. А раз так, значит, пора отрываться.

Схватив Нику за руку, я потащил ее в домашнюю часть дворца, куда хода никому, кроме членов императорской семьи, не было.

Нас беспрепятственно пропустили. Ну еще бы, я тут вообще себя чувствую, как дома, и закрытых дверей для меня нет. Наши семьи очень дружны, и я могу шастать, где захочу. А я хотел уединенного места, потому как секса хотелось просто жуть.

А где такое найти, чтобы нас не потревожили? Конечно, в покоях Левчика, куда мы и направились.

Охрана на меня даже внимания не обратила, когда я открыл дверь и прошмыгнул внутрь вместе с Никой. Быстро огляделся — ну да, все так, как я и предполагал. Брат дрыхнет в постели, сопит и дергает во сне ногой. Его теперь и выстрелом из пушки не разбудишь.

Перемещаемся в соседнюю боковую комнату, она считается моей, здесь я сплю, когда остаюсь во дворце с ночевкой.

Дверь захлопнулась за нами с мягким, но неумолимым щелчком, отрезав коридор с его бесконечными портретами предков, приглушёнными голосами гостей где-то в парадной зале и саму реальность с её правилами, запретами и вечным «нельзя». Мы остались вдвоём. В моей комнате. В моей крепости.

Ника стояла, прислонившись спиной к двери, и смотрела на меня. Её грудь тяжело вздымалась — то ли от быстрой ходьбы по лестницам, то ли от того, что сейчас должно было произойти. В её тёмных, почти чёрных глазах плясали отблески свечей из канделябра на моём столе — единственного источника света в комнате. Они делали её взгляд жидким, глубоким, затягивающим.

Мы не сказали друг другу ни слова. Ни «наконец-то», ни «ты как?», ни глупого «мы точно этого хотим?» Всё это было лишним. Мы хотели. Мы хотели так, что это физически давило изнутри, превращая кровь в расплавленный металл, а каждое прикосновение взгляда — в ожог.

Я сделал шаг к ней. Потом ещё один. Она не двинулась с места, только запрокинула голову, открывая длинную линию шеи, по которой скользнула тень от моей приближающейся фигуры. Между нами оставался лишь сантиметр воздуха, когда я остановился. Я чувствовал жар её тела сквозь тонкую ткань изящного платья, Слышал её дыхание — частое, рваное.

— Ты дрожишь, — тихо сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, почти чужим.

— Это не от страха, — выдохнула она, и в этом выдохе была такая откровенность, что у меня перехватило горло.

Я поднял руку и медленно, костяшками пальцев провёл по её щеке. Кожа была горячей, бархатистой, невероятно живой.

Она прикрыла глаза на секунду, и её губы приоткрылись. Этот жест был красноречивее любых признаний.

— Вовчик, — прошептала она, и моё имя в её устах прозвучало как заклинание, как молитва, как приказ.

Я больше не мог ждать. Я наклонился и поцеловал её.

Это был не нежный, робкий поцелуй. Это было столкновение. Жадное, глубокое, отчаянное. Её руки вцепились мне в плечи, притягивая ближе, ногти впились в ткань рубашки. Я обхватил её за талию, приподнял, вжимая в дверь, и она, не разрывая поцелуя, обвила мои бёдра ногами. Её тело прижималось ко мне, податливое и требовательное одновременно.

Мы целовались, задыхаясь, кусая губы, пробуя друг друга на вкус — она пахла вином и чем-то сладким, чем-то только её, что я не мог и не хотел ни с чем сравнивать.

Её пальцы уже расстёгивали пуговицы на моей рубашке, нетерпеливо, срывая одну. Я зарылся лицом в её волосы, вдыхая их запах, целуя шею, ключицу, плечо, которое открылось, когда бретелька платья соскользнула вниз.

— Я с ума схожу по тебе, — выдохнул я куда-то в ложбинку между её шеей и плечом.

— Покажи, — прошептала она в ответ, и этот шёпот обжёг мне кожу. — Покажи, как сильно.

Я нёс её через комнату, не выпуская из рук, чувствуя её тепло, её тяжесть, её готовность. Опустил на кровать, на широкое покрывало тёмно-винного цвета. Она откинулась на подушки, глядя на меня снизу вверх, и в её взгляде не было ни капли стыда или притворной скромности. Было чистое, открытое желание.

Я навис над ней, опираясь на руки, целуя её губы, щёки, веки. Мои пальцы скользнули по её телу, находя застёжки, стягивая ткань, открывая гладкую, тёплую кожу. Она выгибалась навстречу, помогая мне, торопя.

— Я хочу видеть тебя всю, — сказал я, и мой голос дрогнул.

— Тогда смотри, — ответила она, и в её глазах блеснули озорные искры сквозь туман страсти.

Она села и сама, одним текучим движением, сняла платье через голову. Оно упало на пол невесомой тряпкой. Ника осталась в тонких кружевных трусиках, и больше ни в чём. Свет свечей рисовал на её коже золотистые узоры, подчёркивая изгибы, тени, ложбинку между грудей, тёмные соски, уже налитые и твёрдые.

— Боже, какая ты… — выдохнул я, и это были не просто слова. Это была правда. Совершенная, живая, моя.

Я припал губами к её груди, и она вскрикнула — коротко, резко, запрокидывая голову и впиваясь пальцами мне в волосы. Я целовал, ласкал, вдыхал её запах, слышал её стоны, которые становились громче, настойчивее. Её тело извивалось подо мной, бёдра приподнимались, ища встречи, теряя последние остатки терпения.

— Вовчик… пожалуйста… — простонала она, и это было то, что я хотел услышать.

Я освободил нас от последних преград. На миг мы замерли, глядя друг другу в глаза. В них было всё: нежность, страх потерять это мгновение, и та самая, всепоглощающая страсть, что гнала нас в эту пропасть.

— Ты моя, — сказал я тихо, но твёрдо. — Только моя.

— Только твоя, — эхом отозвалась она. — И ты — мой.

Я вошёл в неё медленно, давая ей почувствовать каждое движение, каждое мгновение этого слияния. Её глаза расширились, рот приоткрылся в беззвучном крике. Она выдохнула и, обхватив меня ногами, подалась навстречу, забирая меня целиком.

Это был не просто секс. Это было продолжение того разговора, что мы вели взглядами весь вечер. Это было признание в любви, написанное на языке тел, сплетённых в одно целое. Это была клятва, данная не словами, а ритмом, дыханием, стонами, срывающимися с губ.

Мы двигались в унисон, сначала медленно, раскачиваясь, как в танце, потом быстрее, отчаяннее, сбивая дыхание, теряя контроль. Мир за пределами этой кровати перестал существовать. Не было ни дворца, ни обязанностей, ни опасностей. Была только она. Только я. Только мы.

Её тело выгнулось, она вскрикнула, вцепившись мне в спину, и я почувствовал, как её внутренние мышцы сжались вокруг меня в серии сладких, неудержимых спазмов. Это подтолкнуло и меня за край. Я рухнул в бездну вместе с ней, выкрикивая её имя, чувствуя, как мир взрывается миллионом искр и схлопывается в точку, где не было ничего, кроме её тепла и её дыхания на моей груди.

Мы долго лежали, не двигаясь. Тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота. Её пальцы лениво чертили узоры у меня на груди. Я гладил её по волосам, вдыхая их запах, смешанный теперь с запахом нас двоих.

— Я люблю тебя, — вдруг сказала она тихо, почти шёпотом, уткнувшись носом мне в плечо.

Я замер. Эти слова были сказаны впервые. И они прозвучали не как дежурная фраза, а как что-то выстраданное, вырвавшееся из самой глубины.

Я приподнял её лицо за подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза. В её тёмных глазах блестели слёзы — не грусти, а того самого, запредельного счастья, которое переполняло.

— И я тебя люблю, — ответил я, и эти слова дались легко, как будто ждали этого момента всю жизнь. — Больше всего на свете.

Она улыбнулась. Так, как не улыбалась никогда при посторонних. По-настоящему, открыто, беззащитно.

— Значит, мы справимся, — прошептала она. — Со всем.

— Со всем, — согласился я, прижимая её к себе крепче.

Мы лежали в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечей. Где-то там, за дверью, была жизнь, полная интриг, опасностей, чужих ожиданий. Но здесь, в этой комнате, в этом мгновении, был только наш мир. И нам было плевать на всё остальное…