Тимур Машуков – Его Сиятельство Вовчик. Часть 1 (страница 26)

— Он нас всех заслонил, — тихо, но чётко вставила она, когда Ника сделала паузу, чтобы глотнуть сока. — Когда тот маг с огнём… Вовчик просто оттолкнул меня за себя. Сам остался под прицелом. Я даже… я даже чувствовала жар на спине.

Она говорила это с такой пронзительной искренностью, что у меня сводило скулы. Каждое её слово, каждый взгляд, полный этого тёплого света, был очередным гвоздем в крышку моего эмоционального гроба здесь и сейчас.

София слушала, подперев ладонью подбородок. Её губы были слегка приоткрыты в милом, участливом удивлении. Она ахнула в нужный момент, когда Ника описала, как мы чуть не сгорели заживо.

— Боже правый, — проговорила она, и её голосок, сладкий и мелодичный, был идеально настроен. — Я просто… мурашки по коже. Вовчик, родной, да как ты вообще решился на такое? Это же чистое безумие!

Она посмотрела на меня. Её взгляд был тёплым, влажным, полным сестринской заботы. И абсолютно лживым. Я знал этот взгляд. Я изучал его с детства. Под этой влажной плёнкой «заботы» таился лёд. И я видел, как этот лёд сейчас трескается от внутреннего давления.

Потому что её взгляд, скользнув по Наташе, которая сидела ко мне ближе, чем того требовала простая вежливость, на секунду задержался. Уловил, как Наташа непроизвольно поправила край моей легкой ветровки, лежавшей на скамейке между нами. Поймал, как Ника, увлечённая рассказом, ловила мой взгляд, ища подтверждения или одобрения. И в глубине этих синих, «незабудочных» глаз что-то ёкнуло. Что-то тёмное и стремительное, как удар скорпиона.

Она ненавидела это. Ненавидела их внимание ко мне. Ненавидела тот свет, что зажигался в их глазах при упоминании моего имени. Эта ненависть была старой, знакомой, идущей из глубины детства, где я был нежеланным пришельцем, занявшим часть её мира. Но сейчас к старой ненависти примешивалось что-то новое, острое, невыносимое — ревность. Даже признаться себе в этом она не могла, маскируя её под презрение, под брезгливость: «Как эти простенькие девчонки могут так смотреть на это ничтожество?»

— Да брось, Соф, — я попытался отмахнуться, мой голос прозвучал неестественно грубовато. — Просто ситуация была. Любой бы так поступил.

— Какой скромник! — воскликнула Ника, явно не заметившая подвоха. Она была увлечена своим повествованием и ролью главной рассказчицы перед такой, как ей казалось, благодарной аудиторией. — А история с патроном? С осечкой? Помнишь?

И она снова пустилась в рассказ, ещё более красочный, ещё более героический. Как я, вместо того чтобы запаниковать, швырнул пистолет. Как он ударил того охранника… София слушала, её улыбка не дрогнула. Но я видел, как белеют костяшки её пальцев, сжимающих тонкий стебель бокала с белым вином. Видел, как чуть-чуть напряглась изящная линия её шеи. Она делала маленький глоток, и движение её горла было слишком отчётливым, сдавленным.

— Да уж, — проговорила она, когда Ника закончила. И в её голосе, сладком, как сироп, проступила та самая, знакомая мне ледяная игла. — Вовчик всегда был… находчивым. Помнишь, как ты в десять лет папиного фазана из ружья подстрелил, потому что тот тебе дорогу не уступил? Тоже «молниеносная реакция».

Это была идеально рассчитанная диверсия. Под маской ностальгической шутки — удар ниже пояса. Напоминание о том, кем я был в её повествовании: не героем, а импульсивным, жестоким мальчишкой. Ника восприняла это как забавный курьёз и рассмеялась. Наташа смущённо улыбнулась. А у меня в груди что-то екнуло, холодное и тяжёлое.

— Детские глупости, — сквозь зубы пробормотал я, уставившись на угли в мангале. — Не стоит вспоминать.

— Ой, ну что ты, — сладко возразила София, и её взгляд снова стал томным и тёплым. Но этот взгляд был направлен не на меня, а будто сквозь меня, изучая реакцию девушек. — Это же часть тебя. Такая… прямолинейность.

Атмосфера, и без того натянутая для меня, начала меняться. Левчик, Юра и Саша, жарившие шашлыки и до этого участвовавшие в разговоре обрывчатыми репликами, вдруг притихли. Братья Меньшиковы, тихие как тени, и вовсе перестали шевелиться в своём углу. Они были мужиками. И, в отличие от наивных Ники и Наташи, они чувствовали смену давления в воздухе. Они улавливали фальшь в сладких переливах Софии, видели, как я буквально каменею, сидя в кресле. Они слышали не слова, а музыку этой беседы — и музыка эта звучала всё более дисгармонично. Они знали ее и прекрасно понимали, что добром это не кончится.

Левчик первым понял, что игра зашла в тупик, из которого приличного выхода нет. Он отложил щипцы, которыми переворачивал мясо, громко, с нарочитой неловкостью потянулся, хрустнув костяшками.

— Ох, народ, — произнёс он своим басом, который прозвучал неестественно громко в наступившей паузе. — Что-то я, кажется, перебрал с этим маринадом… Живот крутит. Пойду-ка я, пожалуй.

Это была такая топорная, такая прозрачная отмазка, что стало почти смешно. Но её подхватили мгновенно, как спасательный круг.

— Точно! — тут же вскочил Юра, делая вид, что смотрит на несуществующие часы. — Я же обещал мамке помочь с… с поливкой кактусов. Они у неё, блин, ночью поливаться любят. Всем спокойной!

Саша, не говоря ни слова, лишь кивнул, уже натягивая на себя свой старый, потрёпанный байкерский жилет, который считал самой крутой одеждой в мире.

Братья Меньшиковы поднялись синхронно, как марионетки на одних нитках.

— Нас ждут…

— Пора.

Началась неловкая, торопливая карусель прощаний. Похлопывания по плечу, скупые «будь», «звони», избегание прямого взгляда. Они не сговаривались. Они просто, как стая, почуяли приближающуюся бурю и решили не быть в её эпицентре. Это не было предательством. Простое животное, мужское понимание, что дальше будет разборка, в которой посторонним делать нечего. И что объектом этой разборки буду я.

И вот дверца беседки захлопнулась за последним из Меньшиковых. Звук гитары из колонки внезапно показался слишком навязчивым и громким. Нас осталось четверо. Три девушки и я.

Тишина повисла тяжёлой, звенящей тканью. Дым от мангала, который раньше казался аппетитным, теперь стелился едкой, щекочущей горло пеленой. Ника наконец-то отложила свою шпажку. Она посмотрела на Софию, потом на меня, её брови поползли вверх. Наконец-то девушка почуяла неладное, но ещё не понимала, в чём дело. Наташа притихла, съёжилась, её пальцы нервно теребили бахрому на скатерти.

А София… София даже не двинулась с места. Она всё так же сидела в лучах угасающего света, её лицо было прекрасным и спокойным. Но теперь, когда не было посторонних мужских глаз, с неё будто слетела последняя маска добродушия. Улыбка осталась, но в ней появилось что-то другое. Что-то резкое, удовлетворённое и смертельно холодное. Она добилась своего. Осталась наедине. Со мной. И с двумя глупыми девочками, которые не понимали, что стали свидетелями чего-то интимного и страшного.

Сестра медленно подняла свой бокал, сделала крошечный глоток. Потом поставила его на стол с тихим, но отчётливым стуком.

— Ну вот, — произнесла она. Её голос был тихим, мелодичным, но в нём не осталось и капли сладости. Теперь он звучал ровно, чисто, как отточенный скальпель. — Теперь мы можем поговорить без… лишних ушей. По душам. Правда, Вовчик?

Она повернула ко мне голову. И в её синих, весенних глазах, наконец, во всей красе явилась мне та самая, знакомая с детства злоба. Та самая, что грызла её изнутри годами. Но сейчас в ней плясали и новые отблески — ревность, дикая, иррациональная, и странное, извращённое желание. Желание не обладать, а уничтожить. Чтобы никому не достался. Даже ей самой.

Я медленно поставил банку с пивом на стол. Звук показался оглушительным. Я был в ловушке. В роскошной, уютной, пахнущей шашлыком и сиренью ловушке. И противником моим была не банда головорезов в подземелье. А одна-единственная девушка с глазами цвета незабудок и душой, чернее той подземной тьмы.

— По каким таким душам, ходячее ты недоразумение? — сил сдерживаться у меня больше не было. — Ты вообще зачем пришла? Я думал, хоть день отдохну от тебя, потому как потом мне два месяца терпеть твою рожу рядом с собой!

— Вовчик, ну зачем ты так? — недоуменно подергала меня за рукав наивная Наташа.

— Ах, да, вы ж ничего не знаете, — скривился я. — Наша Софочка — моя сводная сестра, которая ненавидит лютой ненавистью всех живущих в этом поместье. Не обманывайтесь ее улыбкой — змея тоже улыбается, прежде чем смертельно ужалить. Ей не интересно ничего из того, что вы говорили, ей не интересны вы — да плевала она на вас и ваши переживания! Все, что ей надо — это сделать мне больно. Просто так, по привычке или из желания отомстить за выдуманные ей же самой грехи. И сюда она пришла с одной целью — испортить нам вечер. И у нее, как видите, все получилось.

— Браво! — театрально захлопала в ладоши сестра. — Ты меня раскусил и вывел на чистую воду мои грязные поступки. Как же мне теперь жить-то после этого? Но в одном ты прав — я специально сюда пришла, чтобы предостеречь этих девушек от такой наивной веры в тебя. Потому что ты — черствый сухарь, скрывающий под маской благородства гнилое нутро. Так что, девочки не верьте его словам, если не хотите потом горько плакать.

Встав, она развернулась и пошла в дом. Кажется, я ее взбесил, и сильно. Что ж, это было предсказуемо.