Тимур Максютов – Спасти космонавта (страница 59)

– Ну почему же? – возразил Димка Быкадоров. – Можно ещё пьянством спасаться.

– Пьяному – это да. Легче.

Тагиров покрутил нетронутый стакан. Тихо уронил:

– Любовь от всего спасает.

Ребята промолчали, отводя глаза. Марат это увидел, пояснил:

– Я в самом широком смысле… К жизни любовь. К людям.

В кабинет вошёл московский полковник Валерий Павлович. Это было неожиданно: кто-то удивлённо крякнул, офицеры начали подниматься, встречая высокого начальника.

Осунувшийся, неуловимо изменившийся полковник махнул рукой:

– Сидите.

Подошёл, достал бутылку «столичной» водки, поставил на стол. Взял стакан.

– Хороший был мужик. И настоящий офицер, – Валерий Павлович потёр синяк на скуле, – на всю жизнь запомню.

Выпил, не поморщившись. Пошел на выход. В последний момент обернулся, поманил Марата пальцем.

Встали в коридоре у окна. Валерий Павлович тихо спросил:

– Мужики, наверное, нас матерят?

Тагиров промолчал. Полковник понял, что ответа не будет, продолжил:

– Ты зла не держи. Охота – мужское занятие, грубое. А Владимирович – он хороший парень. Мама у него прекрасная, одного растила. Любит очень маму. Он всё харизмы пытается добрать, брутальности. Вот и перебирает иногда…

Марат молчал.

– Я попрощаться зашёл, у нас вертолёт через час. Ничего не хочешь сказать?

– У Морозова сын остался, второкурсник, – проговорил Тагиров. – Я хотел бы сыну и нам, кто с ним в батальоне служил, одного пожелать… Он ведь мог спокойно из бронетранспортёра выпрыгнуть, вас там оставить. Пусть мы никогда не пожалеем о том, что он спас вас от смерти, Валерий Павлович.

Полковник подумал, переварил. Нахмурился на мгновение. Продолжил:

– Я вообще-то о другом. Подписано советско-китайское соглашение о сокращении войск на границе. Летом начнётся вывод армии из Монголии, вашу рембазу расформируют, знамя сдадут в музей, офицеров по другим округам разгонят. Я к тому, что моё предложение про Кубу остаётся в силе.

Марат вдруг явственно увидел картину: стройная женщина в лёгком летнем сарафане идёт вдоль берега синего-синего океана, загребая босой ножкой белоснежный песок. Потряс головой. Ответил:

– Спасибо. Я как-нибудь сам.

У подъезда стояла Раиса, кутаясь в коротенькую шубку. Притоптывала стройными ножками, обутыми в изящные сапожки на шпильках.

– Где ты бродишь, Маратик? Замерзла вся, пока ждала.

– Зачем ждала? – спросил Тагиров. – Вроде не договаривались.

Раиса растерянно пожала плечиками. Сообщила:

– Слышал? Ленка Воробей отравилась таблетками. Не откачали.

– Бывают поступки, которые исправляются единственным способом, – сказал Марат, – ты только для этого меня ждала? Чтобы сообщить прискорбное известие?

– Может, пригласишь девушку на чашечку кофе? – Раиса улыбнулась ярко накрашенным ртом.

– Нет у меня кофе. А также чая и других напитков. Чего хотела?

– Фу, грубиян, – поджала губки Рая, – я тебе письмо принесла. Мог бы и отблагодарить девушку.

– Благодарю. Давай письмо.

– Эх, разве же так красивых женщин благодарят? – вздохнула Рая. – Бестолочь ты.

Достала из сумочки конверт, протянула Марату.

– Спасибо. До свидания, – произнёс лейтенант.

Грохнул дверью, потопал наверх.

Оставленная на улице Рая сморщила носик. Протянула задумчиво:

– До-о свидания. Если оно будет, это свидание.

На вскрытом письме – обратный адрес читинского военного госпиталя, а адресовано оно было Хамзаевой Раисе. Марат вытащил листок в клеточку и второй конверт, запечатанный, с надписью «Любимому». Сначала прочитал написанное на листке:

Здравствуй, Раечка!

Представляю твоё удивленное личико при получении этого письма. Но, поверь, если бы не крайней сложности обстоятельства, я бы не стала тебя беспокоить. Особенно учитывая, так сказать, некоторую обиду и даже злость, которые ты должна ко мне испытывать. Но мне и вправду больше некого попросить об услуге. Так сложилось, что во всем Чойре я могу назвать подругами только тебя и Галю. Причём – бывшими подругами, увы. И я выбрала тебя. Надеясь на твою несомненную порядочность (не криви свои губки, я в самом широком смысле).

Ты же знаешь моего мужа Николая. За всё он берётся со своей дурацкой крестьянской основательностью, и если уж пообещал изолировать меня от «этого чернявого шалопая», то обеспечил, чтобы и тут, и в Чойре любые письма, адресованные Марату, были перехвачены. Как и письма Марата ко мне, если бы такие вдруг случились. Полевую почту курируют политработники, ты это великолепно знаешь.

Поэтому очень прошу тебя и даже заклинаю – передай второй конверт Марату. Буду тебе очень признательна.

P.S. Моё лечение закончено, приступы не повторяются, я «практически здорова». Так сказал начальник психоневрологического отделения. Несчастный и бестолковый мужлан, с курицей-женой, домашним борщом и парой толстых детей. Николай завтра меня увозит к новому месту службы. Уверена, что и там я попаду под жесточайший контроль. Так что ответного письма от Марата не жду, пусть даже не пытается.

P.P.S. Прости меня. Пожалуйста.

Марат закурил сигарету. Положил листок на кровать, взял белый конверт с надписью «любимому», надорвал.

Мой милый, родной, единственный!

Если ты держишь этот листок в руках – значит, Раиса всё сделала, как я просила. Не сомневаюсь, что она пыталась тебя соблазнить, и даже не из-за горячих чувств или мести, а из любопытства. Такая она, кошечка любознательная.

И не сомневаюсь, что мой лейтенант устоял. В противном случае и лейтенанту, и кошечке придётся познать, что такое – ярость тигрицы.

Но это всё – пустяки.

Я ужасно скучаю по тебе. Я думаю о тебе. Я вспоминаю твои руки, и твои курчавые волосы, и твоё дыхание. Вернее, «вспоминаю» – неправильное слово. Чтобы вспомнить, надо забыть. А я не забывала ни на секунду.

Глупые врачи, пичкали меня дурацкими таблетками и физиотерапией, ещё какими-то достижениями медицинской техники и науки. От чего они меня лечили? От любви?

Я прекрасно понимаю, что у нас с тобой нет будущего. Пожалуйста, не перебивай. Не перебивай женщину, я сказала! Дело даже не в том, что между нами будет двадцать тысяч километров, половина земного шара без всяких шансов обменяться письмами или поговорить по телефону. И не в ерунде, называемой «супружеским долгом», «приличиями» и так далее. Хотя я и вправду очень многим обязана Николаю…

Я намного старше тебя. И не могу лишать тебя будущего из эгоистических побуждений и собственнических чувств. Ты совсем молодой мальчик, у тебя должна быть семья, милая юная жена и детишки. Обязательно – детишки!

Пожалуйста, не спорь с тётей. Тётя старая, мудрая, любит тебя и гораздо лучше знает, что для тебя хорошо.

Поэтому я отпускаю тебя. Освобождаю от всех обещаний, которых ты не давал, и наших общих мечтаний, которые были глупыми фантазиями.

Себе я оставлю только Зелёный Парус. Это ведь такая малость, не правда ли? И ещё кое-что, о чём тебе знать не надо.

Я не плачу. Обещаю тебе не плакать.

Просто, когда очередным вечером после службы тебя встретит юная, просто бесстыже юная жена, и ты поцелуешь своих толстых детей, и сядешь за тарелку домашнего борща, и увидишь там плавающие квадратики зелёного лука – вспомни, пожалуйста, одну старую несчастную тётку. У которой была любовь, слишком большая и невозможная, чтобы осуществиться.

Только пообещай, что вспомнишь на короткий, как вспышка, миг. И сразу забудешь. Чтобы не обижать нашу безобразно юную жену.

Я не плачу. Честное слово.

P.S. Если эта сучка Райка даже на метр к тебе попытается подойти – убью обоих.

Марат встал к окну, затянулся сигаретой. В стёкла бился вечный монгольский ветер – как замерзший пёс, просящийся в тёплый дом.

Интересно, если пустить его погреться, у него хватит силёнок в благодарность отнести ответное письмо на Кубу?