Тимур Кошкаров – Путь доблестного воина Ахалвина. Часть I. (страница 3)

– Ну что ж… Держи слово, старый дурак, – пробормотал он, обращаясь к самому себе или к тени пса. – Справился он. Ладно… Оставлю мальца. Может, не сразу сожрет нас тот медведь проклятый… Тогда мое искусство, может, и не пропадет. Перейдет к тебе, парень.

Кримхильда, до сих пор молча наблюдавшая, вдруг не выдержала. Ее голос, звонкий и чуть дрожащий, нарушил тяжелое молчание:

– А как же я? С кем я теперь буду играть? Гизельхер еще мал, с ним неинтересно! Мама… Можно и я буду защищать кузнеца? Я тоже сильная!

Ута, уже пришедшая в себя, с нежностью притянула дочь к себе, погладив по золотистым волосам.

– Дитя мое, сердце мое, – тихо сказала она, глядя поверх головы дочери на Ахалвина, в чьих глазах еще горел отблеск недавней ярости и решимости. – Ты всегда сможешь навещать своего друга. Когда его служба и учение позволят. И когда кузнечный горн не пышет жаром, а наковальня молчит.

И никто, кроме Регина, чей взгляд снова скользнул по загадочному медальону на груди юноши, не понял, что в этот вечер в скромную кузницу пришел не просто сирота-ученик. Пришла Судьба. И ключ к грядущим бурям королевства Гибихунгов лег в руки кузнеца-колдуна.

Глава 3

Часть 001. Сцена 03: Лесное Испытание и Знак Крови

Густой лес, владения древних духов и скрытых троп, обступил Ахалвина и Гизельхера. Воздух, напоенный запахом хвои, прелой листвы и дикого меда, казался густым, как сусло. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотный полог крон, рисовали на земле золотистые узоры. Юноша, Ахалвин, шел впереди, его взгляд, привыкший за годы учебы у Регина замечать детали, скользил по следам и приметам. За ним поспешал Гизельхер, младший отпрыск конунга, с луком наперевес и лицом, озаренным не столько охотничьим азартом, сколько жаждой разговора.

– Ахалвин, – начал мальчик, запыхавшись, но с упорством, достойным лучшего применения, – а тебе нравится моя сестра?

Ахалвин, не замедляя шага, лишь слегка повернул голову. Улыбка тронула его губы.

– Как мне может не нравиться Кримхильда? Мы дружим с той самой поры, когда память о себе еще не отчеканилась в душе. С тех самых дней, как милосердная Ута, твоя мать, да пребудут над нею благословения богов, приняла меня в чертогах своих, словно родного. Меня, кого собственные родители бросили в речную пучину вместе с колыбелью, на милость волн и неведомых судеб.

– Я не о том! – нетерпеливо перебил Гизельхер, ловко переступая через корень. – Нравится ли она тебе как женщина? Хочешь ли ты видеть ее своей супругой и матерью твоих детей?

Ахалвин остановился. Лесной шум – шелест листвы, щебет птиц – вдруг стих в его ушах. Он повернулся к мальчику, и в его глазах, обычно спокойных и твердых, мелькнула тень глубокой, старой боли, смешанной с нелепой надеждой.

– Ты шутишь, мальчик? Кримхильда – дочь конунга, крови древнего и славного рода Гибихунгов. А я… – он развел руками, указывая на свою простую одежду ученика кузнеца. – Я безродный подкидыш, у которого даже имени не было, пока Ута не нарекла меня “Спасенным из реки” – Ахалвином. Твой отец, твои братья – Гунтер, будущий конунг, Гернот – они никогда не отдадут Кримхильду за меня. Об этом и думать не след. Я готов жизнь отдать за твой дом, за твою семью, но против воли Данкрата или Гунтера не пойду никогда. Кримхильда… – голос его дрогнул, – она столь прекрасна, что все знатные юноши окрестных земель мечтают назвать ее своей женой.

– Они мечтают, – настаивал Гизельхер, – да только мысли Кримхильды заняты тобою. Она и слышать не хочет, чтоб кто-то иной, кроме тебя, дерзнул к ней прикоснуться!

– Гизельхер! – резко оборвал его Ахалвин, и в голосе его прозвучала сталь, отточенная в кузнице Регина. – Кончай пустую болтовню, а то лесные звери помрут со скуки, не дождавшись твоей стрелы. Мы здесь на охоте. Слышишь?

Он наклонил голову, прислушиваясь.

– Кто-то движется вон за теми кустами… Тихо!

Оба юноши, затаив дыхание, осторожно раздвинули колючие ветви. На небольшой поляне, залитой лучами солнца, мирно щипал траву величественный лось. Зверь был огромен, рога его ветвились подобно древнему древу, а шкура отливала благородным бурым цветом. Добыча, достойная конунга!

– Гизельхер, – прошептал Ахалвин, медленно обнажая меч работы Регина – клинок надежный, хоть и без изысков, – прострели ему заднюю ногу. Чтобы не мог убежать. Тогда я нагоню и добью. Только метко!

Мальчик, стараясь не дрогнуть, наложил стрелу, натянул тетиву к щеке, тщательно прицелился и выстрелил. Стрела с глухим стуком вонзилась в мощную заднюю ногу лося. Зверь взвыл от боли, дикой и горькой. Ринулся прочь, ломая кусты, оставляя за собой кровавый след. Ахалвин, как тень, метнулся за ним, клинок наготове. Гизельхер поспешил следом.

Погоня была долгой и изматывающей. Зверь, истекая кровью, слабел, но упорство его было отчаянным. Юноши уже почти настигали его, видя, как он спотыкается, как вот-вот рухнет под тяжестью собственного тела и ран. И вдруг – словно из-под земли выросла перед Ахалвином глыба бурой ярости. Огромный медведь, шерсть на загривке ощетинилась, пасть распахнулась, обнажая желтые клыки, из горла вырвался низкий, гулкий рык, от которого кровь стыла в жилах. Он преградил путь, его маленькие свирепые глаза были прикованы к юноше.

Страх, холодный и липкий, сковал было Ахалвина, но лишь на миг. Внутри него, как сталь в горне, закалилась ярость защитника – себя, Гизельхера, и той, о ком только что говорили. Он принял стойку, которой его научил Гунтер – твердую, как скала. Меч Регина сверкнул в руке, отражая солнечные блики. Ахалвин не стал ждать. Он бросился на зверя!

Удар меча был быстр и точен, но медведь, обладая звериной ловкостью, отвел его могучим взмахом лапы. Когти, длинные и острые как кинжалы, впились в ткань рубахи Ахалвина на груди, разорвав ее в клочья. И тут, из-под разодранной материи, тускло блеснул тяжелый медальон на кожаном шнурке. Древо, Меч, Вороны, Волк…

Свирепая морда медведя исказилась. Ярость в его глазах сменилась внезапным, глубоким изумлением. Он по-прежнему отбивал удары Ахалвина, но движения его стали… иными. Не атакующими, а оборонительными, осторожными, словно он боялся убить или поранить своего противника. Его взгляд, прикованный к медальону, выражал невероятную смесь – узнавание, растерянность, и вдруг – искру радости, почти дружелюбия! Ахалвин, не понимая этой метаморфозы, готовил решающий удар. Он занес меч со всей силы, целя в могучую голову зверя… Но голова исчезла! Меч со свистом рассек воздух и с глухим стуком вонзился в старый пень, оказавшийся на роковом пути. Клинок, верный клинок Регина, с треском переломился пополам.

Могучая медвежья лапа, казалось, лишь небрежно махнула в сторону. Но с легкостью сбила обломок клинка вместе с рукоятью, вырвав ее из рук Ахалвина, и отшвырнула самого юношу, словно щенка. Тот кубарем покатился по земле. Гизельхер, наблюдавший из кустов, уже мысленно слагал речь для Кримхильды, сердце его сжалось от ужаса. Но зверь… зверь вел себя непостижимо! Он не бросился добивать. Он стоял, тяжело дыша, и ждал, пока Ахалвин, пошатываясь, поднимется, отряхнется, подойдет к пню и с горьким недоумением поднимет обломок меча – жалкую железяку, годную лишь для устрашения зайцев.

Тогда медведь снова оскалился, издал угрожающий рев и сделал шаг вперед. Ахалвин понял: шансов нет. Разве что чудо. Один шанс из тысячи тысяч – попасть обломком в глаз. Он сжал в кулаке холодный металл, собрал последние силы и кинулся навстречу зверю, целясь в его сверкающий зрачок! Медведь… отскочил! В его маленьких глазках, пристально следящих за юношей, явственно читался озорной, почти человеческий задор. Он играл! Зверь снова пошел в наступление, Ахалвин с криком бросился в контратаку – медведь ловко увернулся и…

Это было не один к миллиону. Это было один к бесконечности. Земля под мощными лапами зверя внезапно провалилась! Глухой грохот, клубы пыли – и медведь исчез. Ахалвин замер, не веря глазам. Осторожно подойдя к краю, он заглянул в глубокую, обложенную камнями медвежью яму. Оттуда на него смотрели знакомые глаза – уже без ярости, без озорства, а с глубокой, почти человеческой грустью и… немым вопросом.

– Ахалвин! Ты – герой! – Гизельхер выскочил из укрытия, глаза его горели восторгом. – Когда ты одолел пса Регина, тебя прозвали “Псом Кузнеца” – ты занял его место. И с тех пор ни одна нечисть к дому не подошла! Но теперь… Ты одолел самого Оборотня-медведя! Тебя на руках носить будут! Ты сможешь свататься к Кримхильде! Героев у нас чтят не меньше, чем князей крови!

– Уйми пыл, Гизельхер, – устало ответил Ахалвин, не отрывая взгляда от зверя в яме. – Никакой моей заслуги тут нет. Зверь провалился в яму, что вырыта была не мной. И он… он жив.

– Ненадолго! – мальчик огляделся. – Смотри, вон здоровенный камень! Тебе по силам поднять. Сбросишь ему на голову – и конец. Не прикончишь сразу, так через день-другой помрет от ран!

Юноши направились к камню. Ахалвин, напрягши мускулы, приподнял его – тяжелый, убийственно подходящий. Он понес камень к яме с медведем.

Но чудеса этого дня не исчерпались. Не только Гизельхер наблюдал за поединком. Из кустов напротив, сильно хромая на простреленную заднюю ногу, вышел знакомый лось. Он не нападал, но встал поперек тропы к яме, преграждая путь. А с другой стороны, бесшумно, как призрак, возник огромный пес. Не рыча, не ощетинившись, он молча лег поперек дороги, положив морду на лапы, но его внимательный взгляд не отрывался от юношей. Гизельхер, мгновенно насторожившись, наложил стрелу на тетиву и прицелился в лося. И тут… в ветвистых рогах лося вспыхнуло сияние! Не земное, а словно с небес сошедшее. Яркий, ослепительный крест с распятием засиял меж его могучих рогов! Ахалвин видел подобные символы у странствующих монахов-христиан, но здесь, в сердце древнего леса, это было зрелищем потусторонним.