Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 82)
Кривощёкий приготовился к худшему, но рука Хозяина — просто легла ему на плечо…
Хозяин обнимал его… обнимал. Как верного друга! Даже Курц никогда не удостаивался подобной чести…
Всего единожды Луций прикасался к Эрвину Кривощёкому как друг, а не для того, чтоб ткнуть тому под рёбра или садануть по уху… В раннем детстве, когда они втроём, ещё голопузые — решили, что станут ватагой, уличной шпаной, и будут промышлять на Ремесленной и на Базарных Рядах, пока не подвернётся дельце покрупнее… Они тогда, как положено в таких случаях — обняли друг друга за плечи и соединили лбы, одновременно произнося слова клятвы…
Кривощёкий вспомнил это и робко заулыбался.
И Хозяин — улыбнулся ему в ответ.
Нет… Хозяин оскалил безгубый рот, выставив напоказ дырявые дёсны… Густо пахнуло оттуда влажной землёй — у Кривощёкого тошно закружилась голова.
Вряд ли это можно было назвать улыбкой…
— Что ты видел? — так понял Кривощёкий, глядя на эти беззвучно смыкающиеся дёсны…
Кривощёкий задрожал от этого вопроса… Он — сделал всё, что ему приказали! Сделал больше, чем мог… и куда больше, чем даже сам от себя ожидал! Но Хозяин всё равно был недоволен им.
Это было ужасно!
— Я видел… Колодец… — заскулил Кривощекий, умирая под немигающим взглядом.
Хозяин уже знал это — Кривощёкий нутром чувствовал, что не сообщает ему ничего нового. Хозяин нахмурился — будто молния ударила в тёмном небе, лоб его избороздили мгновенные грозные морщины… Вот эту гримасу — нельзя было больше спутать с улыбкой.
— Золото… — добавил Кривощекий, словно падая куда-то вглубь себя — в далёкую бездну…
Хозяин отвернулся от него. Это было ещё ужаснее! Кривощёкий был виноват… виноват безмерно. Знать бы, что можно сделать, как исправить невнятную свою вину. Что угодно! Только не чувствовать больше этого равнодушного презрения.
Хозяин будто подслушал его мысли — кивнул ему… да, да, только ему, потому что тут больше некому было кивать… положил руки на стену и трещины вновь ожили… со звуком, от которого Эрвину стало дурно.
— Золото… оно летит… в Колодец… — умирая от своей беспомощности, твердил он в спину Хозяина.
Хозяин не отвечал ему.
Хозяин снова водил руками по стене — трещины змеились, и в такт их движениям, изгибало и распрямляло голые сучья то страшное железное растение, что выпирало из земли в центре дома старого Линча. С той минуты, когда Кривощёкий входил сюда в последний раз, оно стало куда выше… и теперь переплелось во что‑то, очень напоминающее пыточное кресло. Жестяная бахрома листьев плотоядно трепетала от звука его голоса и, время от времени — вся разом ощетинивалась разновеликими, но одинаково острыми иглами.
— Золото… — просипел Кривощёкий на остатках дыхания, не в силах оторвать взгляд от этого кресла. — Хозяин, мы с Тобой — отдавали последние медяки, и Колодец — разрешал нам жить… Они ведь читали нам такое из Чёрной Книжицы: Глине неважно, сколько отдано… Глине нужно, чтоб ей отдали всё! Вот, что они делают сейчас — свезли весь золотой запас на Площадь…
Кривощёкий едва не помрачился умом, когда сказал это и одновременно понял, что именно сейчас говорит. Наверное, это был приговор… приговор Хозяину. Духовники всё‑таки нашли способ выкупить у Колодца его жизнь!
— Пока они отдают золото добровольно — Глина разрешает им жить!
Он увидел, как Хозяин благосклонно кивает ему и совсем не выглядит напуганным… и в его груди трепетало и теплело:
— Они рассчитывают, что им хватит золота… заставить Колодец молчать, пока… пока…
И Хозяин дал ему знак — приблизится. Он был той стороне дома, где из земли росло это кресло… и Кривощёкий Эрвин — подошёл к нему, одновременно страшась и ликуя.
И Хозяин вдруг спросил его — крепка ли твоя преданность мне?
Кривощёкий тут же вспомнил камни, вмурованные в Храмовую стену и обмер — ему хватило сил и храбрости лишь на то, чтоб низко склонить голову.
Но Хозяин понял его и остался доволен ответом.
И Хозяин отошёл куда‑то прочь, оставив Кривощёкого в трепетном ожидании, а потом вернулся… И Хозяин протянул ладони к нему и сказал — вдохни прах плоти людей…
Кривощёкий посмотрел в подставленные пригоршни и увидел, что в них лежит Пепел, которым рассыпаются тела жителей Приговорённых домов, когда их жгут… Кривощёкий знал, что сие означает смерть, причём мучительную, и перепугался так сильно, что его скрутила долгая судорога. Он едва нашёл в себе силы, чтобы устоять на ногах. Хозяин ждал, всё протягивал к нему ладони… и Кривощёкий, ещё сильнее трепеща — приблизился. Хозяин держал ядовитый Пепел совершенно спокойно, словно в пригоршнях его была соль или сухой песок. Его руки, должно быть, уже не были руками человека — Кривощёкий даже на расстоянии ощущал щекочущий жар, исходящий от Пепла.
— Тверда ли твоя вера в меня? — вслух спросил Хозяин, и Кривощёкий со стоном наклонился навстречу пригоршням…
Прикосновения Пепла прижгли ему кожу…
Да, он ожидал боли, но и представить не мог, что она будет настолько огромной — словно белая вспышка, утопившая в себе целый мир. Кривощёкий всем телом шарахнулся назад, но не сумел оторвать своё лицо от ладоней Хозяина. Беззвучный и невидимый огонь рвал его кожу. Белки́ глаз вскипали, мутнея. Он пытался не дышать, но приказы боли были сильнее его разума — он всхлипнул и глотнул Пепла.
Тотчас калечащим жаром обволокло горло изнутри. Хозяин отвёл ладони и выпустил его… и Кривощекий обернулся, чтобы бежать прочь…
Сквозь собственные завывания Кривощёкий слышал, как звенела и шелестела снаружи кошмарная та трава, стоящая на страже. Мошкара суетилась поверх громадных соцветий, гроздьями обсиживая места смыкания стеблей. В небе ей было сейчас слишком опасно — там, за стеной бурьяна, уже лопались глиняные черепки и хрустела лоза на оплётках фляг, разлетаясь под ударами железных молотов. Фляги валили с телег прямо в траву по всему периметру бывшего Ремесленного Квартала и, не тратя времени на извлечение пробок — расшибали молотами. Сквозь черепки с густыми, почти сметанными хлюпами — вытекало дымящее…
На утро люди, должно быть скажут: «Этот город ещё не видывал подобного пожара!»
А пока…
— Смерть, смерть постылому Болтуну! — надрываясь, кричал Духовник, взгромоздившийся на опустевший воз.
Волосяная кисть на длинном черенке — чертила в небе что‑то замысловатое… среди задымленного тумана она и сама казалась дымящейся.
Для кого он так старался? Зрителей было совсем мало — в основном, землекопы… и с ними несколько горожан, рекрутированных жандармскими властями за наспех выдуманные провинности. И те, и другие — пятились, страшась того, что сейчас начнётся…. Пятились и лошади под изготовившимися к стрельбе жандармами — отступали, затравленно хрипя, хотя всадники что есть силы терзали шпорами их крупы.
От разлохмаченного бурьяна повсеместно валил густой дым, но сухая трава всё никак не загоралась. Катапульты, похожие на журавлей‑великанов — размашисто запрокидывали шеи, метая фляги в темноту. Те всё падали и падали на Ремесленный Квартал, но и они не прибавляли огня. Наконец, кто-то не выдержал и швырнул далеко вперёд коптящий факел — тот улетел сквозь дым, вращаясь, и упал где-то в бурьяне. Бросившего поддержали — ещё факелы полетели, сталкиваясь друг с другом, как неумелые стрелы. Оранжевые пятна нехотя набухли сквозь дым.
— Мы выжжем его, выжжем! — Духовнику на телеге изменил голос, или пламя все же набирало силу — он лишь беззвучно разевал рот, но слова тонули в свисте и треске.
Брошенные факелы сделали своё дело, и содержимое глиняных фляг всё же занялось — нехотя, с жирным клёкотом и плевками. Ибо никто не может не подчиниться своим же Заветам… Одни только люди — иногда способны делать так.
А потом — пламя враз заревело, поднявшись сплошной стеной. Чёрным снегом посыпалась опалённая мошкара. Затанцевали лошади, в ужасе мотая мордами. Пешие жандармы надвинули башлыки на головы. Море огня качнулось и исторгло первую кольцевую волну — та пошла, рассыпая кругом искры и пепел, закручивая огненные буруны у обнажившихся в сгоревшем бурьяне домов.
— Не страшитесь Болтуна! — кричали Духовники сквозь огненный треск. — Покуда мы наполняем Колодец — он обессилен… Покуда проводим золотой Ритуал — Колодец не станет его защищать… Не страшитесь…
Жандармские десятники сновали вдоль строя за спинами, подбадривая и заводя подчинённых:
— Давай, ребята! Не робеть. Пожжём его, пожжём!
Тяжело бухали в дыму нетерпеливые пушки, понемногу начиная пристрелку по самым дальним крышам.
Вот зычно крикнули команду — и пешие цепи встали наизготовку, вразнобой упирая приклады в плечо. Залп, однако, вышел слаженным — грянул, расколов небо. Рёв огня на его фоне разом съёжился, сделался игрушечным. Целили поверх подожжённого бурьяна. Пули гудели в дыму, как стальные шмели — невидимые, но смертельно опасные. Кривощёкий почувствовал полёт одной совсем рядом — мгновенным стремительным холодом ополоснуло его поганую щеку, остудив даже Пепел, тлеющий в по́рах кожи. Эрвин бесполезно заслонился от пули руками и присел, потом захотел снова встать, но ноги не гнулись…, а мгновением позже целая стая пуль пронеслась верхом, не заметив Кривощёкого, не распознав его детской уловки… и, с раздирающим воздух хрустом, ударила в дом. Облако каменной окалины хлестнуло в ответ и накрыло Кривощёкого с головой. Он вспомнил о Хозяине и оглянулся — с ужасом и надеждой… Но Хозяин был жив и стоял вплотную к нему, по‑дружески придерживая за плечо.