Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 67)
Польщённый Луций утвердительно кивнул ему, и старик продолжил наседать:
— Скажи, бывший старшина — не было ли рядом мышей, когда удача покинула тебя?
— Мышей? Да бывают ли на свете трактиры, где не водятся мыши?
— Не видел ли ты, как кто‑то шептал над их трупиками?
— Разве что кот, научившийся говорить… — пожал плечами Симон. — Наступив на дохлую мышь, люди обычно не шепчут, а орут благим матом.
— А не лепил ли кто странные фигурки из дерьма?
На этот раз возчик надолго задумался…, но так и не смог ничего припомнить:
— Пять лет прошло… Да и было мне повода разглядывать дерьмо? И какие фигурки я нашёл бы странными?
— Лошадиного? — не отставал от него старик. — Или мышиного — так даже ещё лучше… Или смешивал его со слюной? Не бойся сознаться в своём позоре, если кто-то подмешал тебе в пищу чего‑то подобного… Ибо в Чёрной Книжице описано много подобных рецептов.
— Ну…
— Вижу, ты что‑то вспомнил…
Луций сделал рукой нетерпеливый знак продолжать.
— К тому времени, как я обчистил его в кости и стал богат — мы выпили всё пенное, что было припасено в этой дыре… — страдая, признался Симон. — Когда всё серебро перекочевало из карманов этого бедолаги в мои — перед ним как раз стояла последняя кружка. Трактирщик слил ему с самого дна… я видел — даже бочонок пришлось наклонить, чтобы пиво из него текло…
— Ага! Наверное, там больше плескалось утонувшего мышиного кала, чем пива? — не унимался старик.
— Скорее всего… — не стал отпираться Симон. — Но я был пьян… и, как я уже говорил — это была самая последняя кружка на сто вёрст в любую сторону! Я предложил сыграть хотя бы на неё…но он — снова отказался! Причём с таким видом — будто именно он был победителем, а не проигравшим!
— И тогда…
— Тогда я выхватил кружку из-под носа у этого простофили и разом осушил до половины…
Луция вязко затошнило от этих слов… да и самого Симона, скорее всего, тоже — он длинно и неопрятно сплюнул себе под ноги. Плевок был ритуальным — Луций сразу почувствовал, как свежая глина с Похоронной Ямы, отёртая Симоном о скрепляющую тележные борта жердь, помягчела и оплыла на этой жерди, словно воск под солнцем. Впрочем… быть может, дело было всего лишь в дожде, который усилился именно в эту минуту.
— Так ты хочешь свою удачу обратно? — понимающе спросил он. — Об этом просишь и просишь Глину?
Тот угрюмо поднял на него глаза… и тотчас снова их опустил.
Теперь и старик — покачал головой на ходу:
— Добрый господин… Хоть ты Великий Болтун и победитель сороватов…, но я не думаю, что даже сама Глина способна вернуть удачу лошадиному человеку!
— Тогда зачем ты настоял, чтобы он рассказал эту историю Новому Наместнику ЕЁ?
— Позволь мне объяснить… Пока я облачался в чёрное, то тайно прочёл великое множество запретных слов… и произнёс вслух совсем немного разрешённых. И вот, что я понял: те слова, что сказаны прямо — обычно никого не убеждают! Ибо для острого ума они банальны, а потому неинтересны…, а для всех прочих посредственных умов — всё равно остаются слишком уж сложными.
Сказанное стариком рассмешило Луция, не смотря на всю сегодняшнюю дурноту и тошнотные позывы — слишком уж этот его велеречивый тон не вязался с худыми рёбрами, тут и там торчащими из лохмотьев.
— Об этой «мудрости» ты тоже прочитал в Чёрной Книжице? — фыркнул он.
— Совершенно верно, добрый господин… В этом-то и есть сила тех фраз, что начертаны совсем не людскими руками! И в этом же
— их слабость. Ибо людские умы вечно истолкуют всё по‑своему…
Глава 36 (гноящая, как прорванный нарыв…)
— Ну? — язвительно спросил дядька-жандарм, осаживая кобылу заблаговременно перед крыльцом.
Чуть выпустив поводья, он тут же цепко перехватил Эрвина за подмышки.
— И где твой Болтун? А? Где золото в его карманах?
Пугливо обмякая в жадных дядькиных руках, Кривощёкий лихорадочно соображал… Жандарм держал его как-то слишком уж игриво, но при этом вполне себе крепко — и думать было нечего, чтоб рывком вывернуться. Да, и куда бы он побежал? Конный за два хороших скачка нагонит пешего… и ни один из тех преющих в окрестной траве хлипких заборов, которые Эрвин уже привычно подметил вокруг, не сдержит натасканную на погони жандармскую лошадь. Если только…
— Дождь же… — залепетал он в спину господину уряднику через растрепанную недавней скачкой каурую гриву. — Подмочило его, хмельного — вот и оклемался уже. Наверное…. Наверное, туда — в приговорённый дом уполз! Не успел я к вам дяденьки! Нужно было раньше вам сюда приехать, да эти кроты проклятые меня задержали…
— Сбрехал-таки, пострел… — не поверив, заткнул его дядька… и хохотнул таким многообещающим баском, что волосы на затылке Эрвина сами собой в ужасе зашевелились. — Так и я думал… На конюшню его надо свести — за такую-то брехню! Жопу ему надрать! Позвольте, господин младший урядник…
— Успеешь ещё… — после короткого раздумья решило начальство. — Всё равно, раз уж мы здесь — проверить эту дыру надо бы!
Сам урядник, не рискуя породистой лошадью, конечно, остался на месте… Подчиняясь указующему взмаху его подбородка, дядька-жандарм опять взялся за поводья и неохотно пришпорил упирающуюся свою каурую.
Та — тоже повиновалась острым шпорам, но сделала всё по-своему. Воротя морду от Приговорённого дома, она наспех протрусила мимо высокого крыльца и по широкой дуге вернулась к остальным. Всё это время Эрвин старался не смотреть на развалины — лишь зачарованно пялился, как дождь клокочет и пенится в шумных её ноздрях… А кобыла косила фиолетовым глазом наверх — будто укоряла Кривощёкого за те бесполезные хлопоты, что причинило ей его враньё.
— Не заметно, господин младший урядник, чтоб кто-то на крыльце этом недавно лежал… — вполголоса доложился дядька нахохлившемуся под дождём начальству. — Следов никаких нету, сухих пятен тоже — камень везде равномерно намок. Хотя это и немудрено — вона ливень какой! Небо с землёй и то вот‑вот сровняет…
Урядник раздражённо прервал его разглагольствования, отдав через плечо ещё какие‑то распоряжения…
Трое других верховых пустили лошадей осторожным шагом — стараясь, чтоб те не слишком громко цокали копытами, объехали руины дома с трех доступных для осмотра сторон… Затем, высоко поднявшись на стременах — издали заглянули в полу-обвалившиеся окна.
После недавнего пожара, воспламенившего все Приговорённые дома, их проёмы так и не были заново забраны дощатыми заплатами. А в этих развалинах и заколачивать-то оказалось особо нечего — легче весь дом забором обнести. Проломы так слепо и темнели наружу дроблёными углами.
Но, наверное, перегородки внутри дома всё‑таки уцелели и не пропускали прямого взгляда навылет — вид у вернувшихся жандармов оставался каким‑то неопределённым, не совсем уверенным…
— Ну?! — вновь потребовал доклада молодой урядник, уже совсем нетерпеливо заёрзав в седле и поведя промокшими плечами.
Эрвин против воли засмотрелся на его эполеты — их витые шнуры уже насквозь пропитались водой и теперь сыто шевелились, свисая с плеч… ни дать, ни взять дождевые черви на бордюрных камнях вокруг клумбы.
— Не можем знать, господин младший…
— Отставить! — оборвал их урядник. — Я вас за гаданиями, что ли, посылал! Пустой этот дом или нет?
— Не понять ничего.
— Что, совсем ничего? Все трое разом ослепли?
— Так издаля не видать, нутро-то у домины темное… А ближе — не пойдут лошадки!
— Тогда — пешими проверить! Бегом!
Это приказ даже перепуганному Кривощёкому Эрвину показался не очень-то выполнимым… немудрено, что трое жандармов тут же ему воспротивились:
— Виноват, господин младший урядник, но окна больно высоко прорублены — пешим с мостовой не заглянешь…
— Духовника сюда надо бы. Они же надумали Приговорённые дома валить. Вот пусть и начинают! А нам внутрь и соваться не велено.
— Правильно! Наше дело — в оцеплении стоять. Есть там Болтун или нет Болтуна, а пепла-то внутри небось много рассыпано. Вдохнешь, и не заметишь…
— Чтоб Духовников призывать, да дом рушить — наверняка знать надо! — остудил их пыл дядька-жандарм. — А не то, что пацан какой‑то нам тут наболтал… Будут Духовники по такому дождю из-за пацанячих россказней шляться!
Заметно нервничая, урядник наскоро обдумал его слова… потом согласно дёрнул холёной, гладко выбритой щекой. Кривощёкий хорошо его понимал — даром простоволоситься перед духовной властью молодому жандармскому командиру совершенно не стоило, этак можно навсегда в младших урядниках и остаться.
— А ну — признавайся, скот малолетний, если набрехал! — опять взялся дядька за Эрвина, закручивая тому ухо в тугой, почти затрещавший узел. — Ужо я тебе, шантрапа — порву всё, что рвется!
— А-а-а-й! — заголосил Эрвин. — Истинно же… истинно вам, дяденьки, говорю — видел я Болтуна… вот как вас сейчас вижу!
— Вот, сука, упорный! — зло сказал кто-то из жандармов — сквозь сплошную тряскую пелену боли Эрвин даже не разобрал, кто именно. — Самого его в этот дом послать с обыском…
При этих словах все пятеро аж встрепенулись разом и, даже после нескольких секунд разбавленного дождём молчания — никто не посмеялся над подобной шуткой. Наверное, эта идея показалась им… не такой уж плохой.
А белоснежная лошадь господина младшего урядника — заинтересовалась пуще всех и даже повернулась в сторону Кривощёкого забрызганной грязью грудиной. Всадник, поправляясь в седле, склонился чуть ли не к самой гриве… и Эрвину вдруг почудилось на миг, что всадник и его лошадь о чём‑то посоветовались друг с другом, и лошадь кивнула, уронив до копыт ушастую голову, и многообещающе зашевелила влажными губами — вот‑вот выплюнет надкусанный мундштук удил и заговорит с ним.