Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 60)
Орали возчики, уже не таясь… хрипели кони. Трудно, трудно быть ловцом человеков!
Но вот лоснящимся плавником поднялось над Ямой согнутое колено… вот выметнулась и опять упала тонкая мальчишеская рука — словно Курц сам пытался плыть к ним в грязи. Цепь волокла его лицом вниз, дважды вокруг него перехлестнувшись. Тело накрыло собой «кошку» — Луций отсюда не видел, за какое место она его зацепила. Хорошо бы хоть не за морду… Луцию совсем не улыбалось верховодить целой ватагой Кривощёких… и одного-то много.
Влекомое цепью дальше и дальше, это небольшое по размерам тело всё‑таки докувыркалось до самого берега — и там одним рывком выволоклось на край, размазывая глиняный берег так же рьяно, как недавно Симон подбирал куском хлеба кручёное с чесноком сало со сковороды. Едва подумав так, Луций снова почувствовал подступающий приступ тошноты.
Тело на берегу пока казалось совершенно бесформенным, лишенным малейших черт… Так выглядела бы кукла — только что слепленная, пока ей еще не вставили фарфоровых глаз и не поработали резцом над физиономией. Вместо резца был дождь — сёк и сёк тело сверху, постепенно очищая его от лоснящейся глиняной кожуры. Скоро обнажился под струями покатый упрямый лоб, отделились от головы и разом оттопырились уши. Одно из ушей было явно сломано… говорят, так часто бывает у удавленников — когда их душат полотенцем, перехлестнув им поперёк морды…
«Ничего… — подумал Луций, почти утешая это тело, что валялось сейчас перед ним, — У тебя ещё будет возможность поквитаться с ними… мой верный пёс».
Тело Курца выслушало это обещание. Потом в нём почудилось какое-то движение… тело будто бы вдохнуло, истомлённо приподняв ключицы. Но это, конечно, было не так — оказавшись на воздухе и выравнивая давление, оно постепенно надувалось плотным животом, до самого горлышка заполненным глиняной сметаной. Глядя на эти послесмертные движения, ещё Луций подумал, что если сейчас один из багров случайно пропорет Курцу кожу на животе — то фонтан ударит куда выше лошадиных голов…
Снова завыла собака, теперь совсем уж невидимая — пока они маялись и вдоль-поперёк якорили Яму, уже успело свечереть, и без того приглушённый дождём день стремительно тускнел, растворялся в небе. Уда наудачу швырял булыгами куда-то в сумерки… они звучно шлепали в них, расплёскивая жидкое, и вой после каждого неудачного броска смещался то вправо, то влево… и всё никак не ослабевал. Дождь усилился — замолотил мокрыми кулаками по капюшону, вминая брезент. Симон стоял над телом Курца — склонив голову, как гранитная статуя.
— Грузите! — велел Луций, когда сомнений в том, что этот глиняный Голем и есть старина Курц, уже совсем не осталось…
Глину уже целиком смыло с лица… только глазницы, залепленные вязким, ещё истекали тягучими рыжими слезами.
Под непрекращающийся тоскливый вой, возчики поддели тело баграми за распахнутые одёжные лоскуты — старались быть почтительными с покойником, насколько это возможно, и вроде нигде не продырявили самой шкуры. Теперь тело лежало на двух древках, как на носилках… и глиняный шликер стекал с него, неопрятной кляксой расплываясь понизу. Когда тело наконец подняли, чтоб унести на телегу — на побитой дождём траве остался его размазанный распростёртый контур.
К счастью, у дождя оставалась еще целая ночь, чтобы как следует прибраться за ними.
Совсем ни к чему ещё кому-то из горожан узнать, что из Похоронной Ямы сегодня кого-то выудили.
Глава 32 (всесильная, как денежная мзда, обро́ненная под ноги…)
Эрвин Кривощёкий всегда был уверен, что отлично умеет изображать из себя дурня… однако этих землекопов его ужимки совершенно не убедили.
Недобро на него поглядывая, мужики разошлись широкой цепью и как‑то сразу отрезали Эрвина от той части улицы, где начинались дома городской бедноты, разделённые дырявыми заборами — извечный путь для мальчишеского бегства. Пуститься от землекопов наутёк вдоль по тракту — было бы чистым самоубийством. Сколько бы он успел пробежать? Эрвин сразу представил себе, как его догоняет одна из этих цепных связок — перехлёстывая ноги под коленями и роняя его лбом об мостовую… и судорожно сглотнул.
Похоже, что над этой пятёркой верховодил вон тот здоровенный горбун — намётанным взглядом Кривощёкий сразу опознал его, как самого опасного. Несмотря на кривую шею, полностью утонувшую в плечах, он всё равно оставался куда выше, чем любой из окружающих его землекопов. Из‑за громадного роста, непропорционально укороченного этим шейным горбом, или же из‑за широкого плоского лба — в его облике Эрвину почудилось что‑то бычье, совершенно неукротимое.
— Ты чего это здесь отираешься? — голос у горбуна оказался напрочь сорванным — как у старого пса, излаевшегося до полусмерти… и при этом странно знакомым… Да, Кривощёкому точно уже приходилось где‑то слышать этот высушенный хрип, от которого волосы на макушке у Эрвина вдруг сами собой вздыбились и затрепетали.
Эрвин попытался слабоумно улыбнуться в ответ и сходу приплести что‑нибудь такое, после чего горбун разом потеряет к нему всякий интерес, и он удостоится разве что пинка, сгоняющего его с дороги, да попутной фразы «А ну, пшёл отсюдава…» вдобавок. Во время их с Луцием Базарных набегов, Эрвин такое проделывал без малого тысячу раз…, но сейчас у него почему‑то ничего не вышло — губы как-то странно и непослушно тянулись, словно были резиновыми, а потому вместо улыбки выходил какой‑то виноватый, обескураженный оскал. И без того чем‑то встревоженный горбун, только поглядев на эти гримасы — разом сделался мрачнее надвигающейся на город тучи:
— Ещё и рожи мне вздумал корчить?
Кто-то из подручных горбуна, не тратя времени даром, залепил Эрвину подзатыльник. Кривощёкий, хоть и был привычен к побоям, но почувствовал себя так, будто его с размаху огрели лопатой. Растерявшись, он прозевал очередную возможность сойти за умалишённого — не догадался тут же полететь с копыт и приземлиться мордой прямо на оставленный жандармскими лошадьми шматок, свежий совсем, ещё даже дымящийся…
Всё-таки пытаясь играть привычную роль, он ойкнул и согнулся в три погибели, зашуганно прикрыв башку краем мешковины… хотя и сам понимал, что получается у него из рук вон плохо.
— Припадочный какой-то, видать… — всё‑таки засомневался один из Землекопов.
— Ничего! Сейчас быстро ему кукушку на место поставим… — не согласился с ним горбун. — А ну, звездани-ка ему ещё разок!
Бить его, однако, больше не стали — просто схватили за шиворот и поставили прямо, предварительно встряхнув с такой силой, что только зубы чакнули…
— Все людишки, значит, от Колодца идут-бредут как могут…, а этот — к нему, да ещё в припрыжку! — подозрительно просипел горбун, наклоняясь над ним. — Ты что, пацан, совсем стороны попутал? Зова не услыхал?
— Как это? — вполне искренне опешил Кривощёкий. — Дядька, да ты совсем ли в уме? Как можно Зова не слышать?
— А там у тебя что? — Эрвина требовательно потянули с другого боку, всё‑таки заинтересовавшись его ношей.
Кривощёкий попытался вцепиться в мешковину и не отдать, но её выдрали из пальцев, особо с ним не церемонясь. В ужасе зажмурившись, Эрвин услышал, как мешок перевернули и вытрясли. Медная жаровня со всего маха грянула о булыжник… и две вязальные спицы тоненько дзынкнули, просыпавшись поверх. Ничего больше в мешке не обнаружив, разочарованные Землекопы вновь дали Эрвину леща — на этот раз ему прилетело своим же скрученным в жгут мешком поперёк шеи.
— Что это ты с собой таскаешь? Не тяжко с таким бременем бегать-то, а пострел? Где взял?
Всё это слишком походило на обвал — дом, уже построенный его воображением, вот‑вот развалится всеми высокими этажами и, конечно, погребёт под собой Эрвина, столь беспечно и глупо вляпавшегося… Куда он только смотрел? Почему издали не уступил землекопам дорогу? Почему не спрятался тут же, едва их завидев? Эрвин уже готов был бухнуться перед коричневыми фигурами на колени и во всём признаться, но каким-то совершенно нечеловеческим усилием сумел взять себя в руки.
— Вы чего, дядьки?! — плаксиво заблажил он из‑под растопыренных локтей. — Чего дерётесь-то? Вон, посудину мне помяли… Хозяин теперь всю душу из меня вытряхнет…
— Какой-такой хозяин?
— Так зеленщик же… — Кривощёкий не успел придумать иного, чего бы им сбрехать…, но и такая полуправда тоже вполне годилась — вряд ли её станут всерьёз проверять.
— Имя как?
— Моё?
— Хозяина твоего!
А если и станут… то — какая уже будет разница? Пять бед — один ответ…, а на пяти ногах — порой и вперёд лошади ускачешь… Сейчас куда важнее было — врать как можно более уверенно:
— Так и зовут — Бова-зеленщик! — ответил он, деланно храбрясь. — Он лавку держит на Базарном ряду, с дальнего краю… Вы чего, дяденьки? Сироту ведь обижаете! У меня папка при храме работал…, а как от каменной грыжи помер, так мамка меня в работники Бове-зеленщику и отдала…
— Знаешь такого? — спросил хрипатый горбун у того, кто держал Эрвина за шиворот… и по тому, как сперва натянулся, а потом приослабился воротник Эрвиновой рубахи, Кривощёкий понял, что землекоп пожал плечами:
— Да, вроде слыхал… Жирный такой. С тремя подбородками — дольками, что твоя тыква… — Кривощёкому не то, чтобы совсем уж не поверили…, но всё ещё не отпускали — так и держали, перекручивая в кулаке рубаху. — Хозяин-то твой, поди, только‑только от Колодца домой телепает! А ты — успел уже туда‑обратно сбегать?