Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 54)
Обронив возчикам какой-то невразумительный жест, Луций прошёл мимо них… и они, помешкав для приличия — всё‑таки разобрали вожжи и тронули телеги следом. Даже не оборачиваясь, Луций слышал, как они визжат осями, разворачиваясь, и как дребезжат ободьями по булыжнику мостовой. Неспешно миновав пару кварталов, Луций спокойно свернул в первый же подходящий проулок и всё так же, не оборачиваясь, двинулся вдоль заборов и дровен. Тележный скрип последовал за ним — возчики решили, что их телеги уже одобрены, и они прямо сейчас и начнут грузиться. Они даже повесели, зычно подбадривая лошадей у него за спиной — раз наниматель до сих пор не заговорил с ними о цене, да ещё и легко выложил залог, да ещё и пивом напоил, значит не скаред какой-нибудь, несмотря на толстый кошель, и не торгуясь заплатит столько, сколько они попросят…
— Нет, что не говори, кум Симон, не все состоятельные господа — жадины… — сказано было как бы между собой, но с той долей громкости, чтоб и он наверняка расслышал. — Это те, кто только-только карман набил — те ещё к звону в своём кошеле не привыкли, вот каждый грош и считают. Настоящие богатые господа — не жадничают. Понимают, как трудящему человеку жить тяжело, сколько лошадкам кушать хочется. Богатые господа и набавят нам за старание, а мы им — почёт и уважение… Со всем нашим удовольствием…
Да, это явно предназначалось для ушей Луция.
Старшина Симон молча и хмуро шагал рядом со своей телегой, зато расстёганный Уда — тот пел соловьем.
Проулок пошёл дугой, накреняясь заборами, потом постепенно заузился. Луций с Кривощёким шли посередине, ещё по утоптанной земле, а возчики же, поспевая рядом с телегами, уже шлепали сапогами по теснящей их с боков полыни. Даже разговорчивый Уда, наконец, примолк…
Они миновали заросший бурьяном пятак, последнее место — Луций знал это — где лошадь могла бы спокойно развернуть оглобли. Это была уже не Ремесленная, но бывший дом старого Линча оказался теперь совсем недалеко — наискось за соседним городским наделом. А доходный дом господина Шпигеля должен быть сразу за ним — если б не пожар, начисто снёсший всё, что было не каменное, то они бы уже видели островерхую крышу.
Углубившись ещё на десяток шагов в тесное пространство между задами огородов, Луций вдруг развернулся с видом человека, что‑то забывшего, и быстро зашагал обратно… Ослабевший из-за событий прошлой ночи, он даже не надеялся, что у него хватит сил и крови на задуманное… так что ему опять придётся колдовать на сухой траве. Это долго и муторно, но зато безотказно и почти не отнимает здоровья. На ходу он выгреб из кармана пригоршню раскрошенных полынных соцветий и сдул их с ладони прямо под копыта лошадям.
Возчики, опешив, натянули вожжи. Идущие впереди пегогривые битюги покорно встали, прядая ушами. Мошкара тотчас устроила танец вокруг их морд. Уда замешкался с вожжами чуть дольше, и сивая, шедшая второй — остановилась вплотную к телеге Симона, едва не упершись оглоблей в тележный зад.
Старшина Симон возмущённо бросил вожжи на дно телеги и шагнул было навстречу Луцию, но его конь вдруг всхрапнул, дёрнул ноздрями и попятился прочь от него. Симон ошарашенно крутанул головой и кинулся подбирать вожжи… Второпях он не заметил, как стебли полыни, сломленные его сапогами — ожили вдруг, облапили сначала тележные ободы, затем потянулись к конским копытам.
— Тпру-пру… — закричал Уда, осаживая свою сивую. Они оба никак не могли взять в толк, что же так перепугало лошадей. Гривастый всё пятил и пятил, заставляя отступать и соседа — уже выгибая дышло и отбивая об него напряженные бабки. Передок телеги скрипел, наизнанку выворачивая шкворни. — Тпру-пру… — С высоты своего роста Луцию почти не было видно, как Уда приседает, натягивая вожжи. Сивая мотнула головой, обдав обоих возчиков пеной от туго взнузданной морды. Телега упёрлась ободом в забор и продавила его насквозь — несколько досок слетели с гвоздей и, сбивая крупные капли дождя, рухнули в полынь.
Только треск расщепляемой древесины и вывел Симона из оцепенения. Он смекнул, наконец, в чём дело — выпустил из рук бесполезные вожжи и шагнул к Луцию, всё наступающему на лошадей…
— Эй!.. Ты чего это?!..
— Стой, где стоишь! — велел ему Луций.
Голос тоже был уже не его — скрипучий и злой, как рассохшаяся калитка. Таким голосом — старому ворону кричать около Похоронной Ямы…
Глаза старшины испуганно прыгнули — он словно стал вдруг куда меньше ростом. Возчик резко пригнулся, едва не до самой земли — пальцы, скрючившись, нырнули за отворот сапога…
— Только попробуй… — предостерёг его Луций.
Тот лишь хищно оскалился в ответ и Луций, наконец, разглядел, как редко в его пасти идут уцелевшие зубы — будто бы вообще через один:
— А то что?
— Ты смелый?! — Луций усмехнулся и увидел, гордясь собою, как от этой усмешки дрогнули вдруг колени обозного старшины. — Коняг своих пожалей… Шепну только — падут обе!
Симон содрогнулся так, словно его ожгли кнутом поперёк рожи. Он оглянулся на лошадей — те брыкались, рвали жилы, выпутываясь из травяных силков, обвивавших им ноги. Симон замер — пальцы, сунутые за голенище, сами окостенели не хуже ножевой рукоятки. Он всё ещё не готов был сдаться — всё ещё смотрел на Луция снизу-вверх, подобравшись для прыжка и прикидывая, успеет ли дотянуться ножом до шеи и полоснуть…
А Луция — словно кто-то вёл за руку по тёмному коридору.
За последнее время он успел уже привыкнуть к этому ощущению и теперь не пугался его больше — только вслушивался во тьму внутри себя, ловя малейшее движение провожатого. Нужно было сделать ВОТ ТАК, и он сделал — нахмурился грозно и всем весом налёг на обух кирки, словно ввинчивая её рукоять в землю. Симон смотрел на него, и не мог видеть, что творится сзади, но вопль Уды заставил-таки его оглянуться…
Один из его пегогривых рывком встал на дыбы, вырывая из ползучей полыни передние копыта… и тогда из-под задних, досель топтавших змеящиеся побеги — вдруг вывернулся жирный ком чернозёма величиной с лошадиную голову.
Да это, видно, и была голова лошади… только целиком слепленная из грязи — свесилась полынная грива, выпятились наружу наглухо запечатанные землёй ноздри… булыжники глаз нервно вращались во впадинах. На минуту Луцию даже показалось, что он сумеет целиком вылепить из грязи жеребца, и что тот будет страшен — с негнущимся костяным хером и расплющенными людскими черепами вместо копыт… что тот взовьётся сейчас, выпростается из земляного нутра и, встав на дыбы, покроет всех трёх коней разом, не разбирая кто и где… Но, разумеется, на такое у Луция не хватило бы сил… да и столько крови, чтоб состоялось подобное затейливое колдовство — железное кольцо нипочём не выжало бы из поцанячьего пальца, хоть отжуй оно его до самой культяпки…
Но и сделанного оказалось достаточно, чтобы старшина Симон позабыл про нож, а кум его Уда позабыл про натянутые вожжи — оба они смотрели на этот чёрный глянцевый ком, что терял очертания… оплывал, словно комок снега на сковороде… на глазах раскисая и распадаясь. Время было выиграно. Повсеместно зашевелились гривы полыни. Под ногами лошадей чавкало, как если б они месили глину для самана, а не стояли на твёрдой земле.
Потом испуганно заржал второй битюг — дёрнулся всей тушей, норовя переломить дышло и тоже подняться на дыбы… Копыта его увязли в дороге, погрузившись до самых бабок.
Старшина медленно выпрямился, не помышляя более о ноже.
Заскрипел тележный обод, проседая вглубь…
Грязь вспучивалась и вспучивалась вокруг него…
— Стой, — несмело сказал Симон, оглядываясь на Луция. — Стой, ты чего? Не надо…
Луций лишь высокомерно приподнял бровь.
С треском лопнула ось, вывернувшись-таки из-под дегтярного валика на ступице. Борт телеги опасно накренился, охапками посыпалась через него солома.
— Остановись же… Не надо, прошу…
Симон уже кричал, и голос его был — то, что надо… Сломанный, умоляющий.
— Хватит!
Закрепляя успех, Луций ещё раз шевельнул киркой.
Симон вдруг охнул и сам шарахнулся назад, с усилием выдернув увязший сапог. Земля чавкнула и пока отпустила — след от подмётки быстро наполнялся бурой водой. Следующим шагом он увяз уже намертво — беспомощно рванулся, теряя сапоги, и упал растопыренными руками в сухую траву.
Второй, Уда — попытался спастись, сиганув с телеги и споро побежав на четвереньках, но тотчас провалился в дорогу по самые локти. Возчик едва не заблеял от страха, обмакнувшись бородой в топкую жижу, по которой плавали его собственные следы — словно пятипалые листья по луже.
— Ну, что? — проскрипел над ним Луций. — Самих вас утопить в хляби земной? Или жёнушку твою?
— Да хватит же… Пощади! Довольно… — Уда едва не сломал себе шею, попытавшись после таких слов не оглянуться на свою сивую…
Это было слишком просто… слишком легко… Но — довольно! — мгновенно обессиливший Луций сейчас был согласен с ним. Не стоило и дальше выделываться — как и Симону, во хмелю обменявшему свою удачу на кружку пенного. Слишком уж легко сломались возчики, такие опасные на вид. Хотя, если подумать — а на что надеяться человеку, уже пропившему удачу? Заблудшей душе сгодится любой провожатый… И, как Луцию не хотелось еще немного поколдовать, ещё хоть раз ощутить, как подчиняется земля его мимолётным жестам — он не осмелился продолжать…