Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 51)

— Хорошо… — вслух сказал Луций горсти пепла на своей ладони.

Тот, хоть и был невесомым — не развеялся от звука его голоса, и Луций уже не сомневался, что именно держит сейчас в руке. Прах к праху, но эта горсть — была особенной.

«Человеков, умерших от людских напастей — берёт в себя Глина! — говорил Духовник, читая из Чёрной Книжицы. — А в Приговорённых домах — вечно пересыпается прах тех, кто отказался от тёплого Лона ея! Прах бывших хозяев этих домов, прах усомнившихся и несогласных — тех кто возносит крестообразное пред Пятиугольным! Прах их тел и имущества их! Прах напрасной жизни и мерило ея…» Он часто повторялся, а потому было ясно, что Духовник не столько читает Священный текст, сколько твердит его наизусть.

— Ну, старик… — сказал Луций горсти пепла в своей ладони. — Стоила ли того львиная голова? Как тебе тут? Вечно пересыпаешься?

Разумеется, пепел не мог ему ответить… и Луций, подумав, сам пересыпал его из руки в руку…

Потом он уселся на верхний край плиты, как на перевёрнутую набок скамью. Те крупинки пепла, которым не хватило крови, попытались заполнить собою линии на его ладони. Луций выдул их оттуда — крупинки затанцевали в столбе серого света.

Прямо под плитой валялся вверх дном глубокий железный таз… отчего-то не расплавленный ни давним огнём, испепелившим старика, ни этим — последним, отметившим Луция…

Когда Луций его перевернул — оказалось, что таз до половины заполнен рыхлой чёрной землёй. Летучие крупинки пепла танцевали над ней особенно прихотливо. Луций хотел было задуматься об этой странности, но не успел:

… ЗДЕСЬ… — произнёс голос-внутри-всего-каменного, и Луций вздрогнул от неожиданности, поспешно отряхнул от пепла ладони, будто его застали за чем‑то непотребным…

— Что — здесь? — спросил он, с перепугу довольно громко, и пылинки вокруг тотчас дёрнулись, встрепенулись и завальсировали как-то по-другому — будто подстраиваясь под ритм его фразы.

… ЗДЕСЬ… ЖИВИ — повторил голос-внутри-дроблёного-кирпича, помедлив — словно в недовольстве от его, Луция, непонятливости. — ТЫ ПОРВАЛ СВОИ КОРНИ, ЮНЫЙ НАМЕСТНИК… ТАК — ПРОРАСТАЙ НОВЫМИ ПРОЧНЫМИ КОРНЯМИ… ТОТ — ТОЖЕ ХОТЕЛ В ТЕБЯ ПРОРАСТИ… УСПЕЛ БРОСИТЬ СЕМЕНА В ТВОЮ ГОЛОВУ… ВЫПОЛИ ИХ БЕЗЖАЛОСТНО… СЕЙ ПАЛЬЦАМИ ПРАХ СВОИХ МЫСЛЕЙ И ПОЛИ ЧУЖИЕ ПОБЕГИ… И ЖГИ СЕМЕНА, КАК ВСТРЕТИШЬ…

— Опять семена? — устало удивился Луций. — Да, сколько можно-то?

Он ещё даже и не подумал возразить, но голос-внутри-каменной-груды вдруг окреп и посуровел — пресекая саму возможность возражениям, хотя и были его слова невнятны…

С утра над городом собирались тучи, тяжёлые и грозные, как орды диких кочевников. Испуганные горожане торопливо сдёргивали бельё с верёвок и наглухо затворяли ставни, ожидая к полудню грандиозного ливня.

Но дождь вышел таким же куцым и сдержанным, как скорбь Луция по родным. Просто дождь. Влажное небо и по‑сиротски мокрые ноги. Ничего, в общем-то, и особенного. Пусть не ждёт его теперь застеленная тёткой постель или приготовленный матерью ужин… зато он может теперь лечь прямо в пепел — и более мягкой постели Луций с Ремесленной ещё не знал. Наверняка, и те кушанья, что его ждут, когда он всё‑таки воцарится над этим городом — будут намного вкуснее любой домашней стряпни.

Тётка Хана — и так была старая, каждую зиму помирать собиралась. А мать… она последнее время всё равно не появлялась в его жизни дольше, чем на пять минут за день… да и то не в каждый…

Глава 27 (почтенная, как разговор о деле…)

Кривощёкий Эрвин оставался при нём до самой зари, а с утра Луций безостановочно гонял его по всяческим поручениям.

Золото господина Шпигеля, прихваченное из дома — лишним, всё же, не оказалось. Кривощёкий снова сбегал на рынок и обменял часть золотых монет — пополам на серебро и всякую разноценную медную мелочь, отдав за обмен справедливую меру. Ему удалось проделать всё довольно чисто и не вызвать подозрений. Луций хоть и не мог проверить этого лично, но не особенно сомневался — Кривощёкий был явно доволен собой, да и глаза у него не бегали.

В трактире на Тележном спуске пахло топлёным салом и бочковым рассолом. Сидели тоже на бочках. Это не показалось Луцию особо удобным — его ноги не доставали до пола, и очень скоро затекли до мурашек. Зато здесь никто на него не глазел — крутился в трактире в основном приезжий или проезжий люд, и прислуга здесь ко всякому привыкла.

Оба они замешкались при входе, опасаясь, что в них тотчас распознают шпану и погонят прочь, но обошлось… Луций держался важно и шёл, опираясь на плечо Эрвина — ходить по-другому пока не позволяли отшибленные насмерть ноги. Длинная, не по росту, накидка — была похожа на одеяния паломника и отлично скрывала его мальчишескую худобу. И кисти рук, скрюченные, сплошь усеянные синюшными следами затянувшихся порезов и обширными коростами ожогов — признаками молельных самоистязаний — так же не вызывали у любопытствующих особого желания заглянуть под капюшон. Та же часть лица, что оставалась на виду, не прикрытая капюшоном — одрябшие щёки… подбородок, весь сморщенный, хотя и безволосый… кончик носа, который за одну ночь заострился и сделался крючковатым — и вовсе делала его похожим на старика.

Кривощёкий исправно суетился рядом — что твой пёс на поводке. Ни дать, ни взять, вышколенный ученик в услужении.

Хозяин трактира заинтересованно взглянул в их сторону, когда они вошли, но почти сразу же отвернулся, отвлёкшись на кухню. Они расположились в углу, подальше от входа, и Кривощёкий, шустро метнувшись, заказал своему хозяину печёный козий бок, чашку мясного бульона с луком и мягкого пшеничного хлеба — пищу состоятельных старцев. Себе он не взял ничего, хотя нос его трепетал от запахов. Но правила таковы — ученик за столом прислуживает хозяину, а уж потом может подчистить его тарелки.

Одолев минутную робость перед взрослым местом, Луций отправил Кривощёкого к хозяину за низкой скамейкой — подставить под ноги, и Кривощёкий её получил без долгих объяснений.

Люди входили и выходили. Луций видел, как они задерживались на крыльце, опасливо поглядывая на небо. Но тучи ярились почем зря — дождь временами начинал падать, но луж на мостовой так и не понаделал — рассыпался о черепичные скаты, отскакивал от ступенек крыльца, падал в пыль, собираясь в ней шариками подвижной ртути. Пухлые заросли полыни, обильно и повсеместно разросшейся в городе — лишь пригибали головы, бросая с соцветий жгучую пыльцу.

Заборы торчали поверх, серели — глухо и безучастно.

Наконец, Луций увидел тех, кого весь прошлый день выслеживал Кривощёкий. Два коренастых мужика — неместные возчики — удачно расселись за соседним столом. Оба держались настороженно — тяжело зыркнули в его сторону, отметив, как болтаются в полусажени от пола его ноги, быстро присмотрелись к тарелкам, к хлебным ломтям, высокой супнице из белой глины. Луций выразительно щёлкнул пальцами и указал Кривощёкому, чтоб тот поправил скамейку. Возчики хмыкнули и потеряли к нему всякий интерес. Терпкий и густой запах лошадиного пота шёл от них. Оба были умеренно бородаты и неровно, будто бы наспех, острижены — на космах резко выделялись следы ножниц. Тот, что сидел ближе, был одет в войлочную расстегайку, перепоясанную куском вожжи вместо пояса.

Жрали они такую же гадость, в какую и одевались — дрянную жареную колбасу, нашпигованную чесноком вместо жира. Хозяин даже тарелок им не подал, а бросил на стол чугунный блин сковороды, с которой скворчало и брызгало.

Они молча и жадно принялись жрать — наперебой тыкая вилками. Потом, словно врага прикончив первый голод — насупились и склонили друг к другу равно наморщенные лбы.

— Плохо… — начал тот, что носил расстегайку.

И второй согласно кивнул в ответ.

— Совсем плохо всё! — не унимался первый. Он словно выманивал товарища на откровенность, но тот больше жевал да помалкивал. — За мешок овса уже две серебром берут. Куда уже? Лошадь вон уже покормить дороже стоит, чем самому нажраться… А ей что — сунет морду в торбу, полмешка и нет… Хоть в трактир её вместо себя води… Мясо пока дёшево — горожане наперегонки скот режут.

— Ладно тебе, полмешка за раз-то… — не выдержал, наконец, второй. — У меня обе лошади полмешком сыты!

Первый только отмахнулся от него — не о том, мол, речь. Не о том. А о чём? Да не знаю… И пошла, пошла — настороженная, вполголоса, трепотня: что-то совсем паршиво тут становится. Раньше ездили — город, как город был. А в этот раз с обозом пришли — как-то не так у них тут всё… Бурьяном везде поросло, видел? Улицы заросшие стоят — будто просеки. И поля сорняком наглухо затянуты. Вроде второй раз уж сеять пора, а народ не сеет. И пожар за пожаром. Красные петухи — будто прямо из-под-земли родятся. За оврагом, местные говорят, полгорода сгорело… Так то пригород, не город — избы, не дома… Да не о том сейчас, не о том…

Луций слушал, безучастно жуя печёную козлятину. Сам он уж и забыл, когда в последний раз выпадало есть что‑нибудь, кроме постной крупяной похлебки, но сейчас вкус мяса почему-то оставил его равнодушным. Сначала, при виде принесённой ему тарелки, Луций запаниковал — что начнёт глотать мясные куски не жуя, и тем самым себя выдаст. А потому — долго сидел и уговаривал себя терпеть, не терять степенности. На деле же — через силу и с видимым отвращением ковырял вилкой. Лакомое блюдо — молодое мясцо, сочное, пропечённое, полная серебряная мера за него уплочена. Покойный дядька Орох вполне согласился бы умереть за такое ещё один раз — а вот, гляди ж ты, совсем не лезло внутрь. Луций жевал и сглатывал, словно выполняя неприятную работу.