Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 45)
Измаявшийся от безделья Луций сидел прямо под распахнутым окном, привалившись спиной к наружной стене, и от безделья поигрывал киркой, выскребая ею что-то на досках. Мошкара суетилась над подоконником, но чуяла разогретый на свече жир и не шла дальше. А где-то в глубине дома — ритмично поскрипывали половицы. Это, должно быть, господин Шпигель, как неприкаянная душа, скитался по коридорам и комнатам хозяйской половины, горюя по дню завтрашнему, полный гнетущих предчувствий.
Или это недавние судороги дома его разбудили, и он теперь метался, в испуге от новых трат ощупывая стены — не слишком ли затянул с ремонтом, не пошли ли они трещинами?
Луций так и сидел — слушал его шаги, пока господин Шпигель, наконец, не угомонился. Половицы смолкли. Потом, едва слышно, открылась и затворилась входная дверь внизу.
Этот звук не насторожил Луция ни сразу, ни позже — он как раз глубоко задумался о том, что почему-то опять, как сразу после гибели отца, он не ощущает это место своим домом. Будто для него это — тот же сарай, пусть и каменный, двухэтажный… место временного пребывания. Место, где он пережидает что-то. Скорее всего — он пережидает… детство. Луций невесело усмехнулся. Да, наверное… Когда отец пропал в Колодце — всё стало не так… Завела ли мать другого мужика? Этого Луций не знал, да и не особо желал узнавать. Мать исправно приходила домой ночевать, но всегда — далеко уже заполночь. Стирает она где-то бельё или шьёт, а может, прибирает кому-то комнаты — Луций тоже не ведал. От неё никогда не пахло мылом и горячей пенной водой, как от прачки Фа, но иногда пахло духами. Работы на дом мать не приносила, и никогда не пыталась наняться к господину Шпигелю. Хотя, это последнее — легко объяснялось скупостью их домовладельца.
Так что, работает она на трёх хозяев или просто спит с одним из них — ему было не особо важно. Мать ещё молодая…
Задница затекла от долгого сидения на полу. Время было позднее, Луцию хотелось лечь и вытянуться, но мятая постель после всех этих мыслей вызывала у него лишь отвращение. Даже прикасаться к ней не хотелось.
Пытаясь занять себя хоть чем-то, он запихнул все разбросанные манатки обратно в отцовский сундук, захлопнул крышку и уселся сверху — опершись на кирку и забросив ноги на высокий табурет.
«Вот так же, — вдруг подумалось ему, — наверное, когда‑то сидел в главном зале ратуши сам господин Бургомистр…»
Он даже улыбнулся, хоть и мало в том было смешного… А ведь точно! На фасаде ныне заброшенной ратуши до сих пор сохранился выложенный багровыми кирпичами герб города — фигура сидящего человека, одной рукой опирающегося на тяжеленный кузнечный молот, и с доброй кружкой пенного в другой руке… Отцу, а значит и маленькому Луцию тоже — нравился этот герб. Никаких корон, никаких щитов и скрещенных под ними мечей! Их город был вольным — город кабаков и ремесленных мастерских. А теперь, когда Духовники забрали всю власть, и ратуша стоит пустая — кабинет господина Бургомистра переехал поближе к зданию жандармского Управления. И кабаков в городе осталась лишь пара — около Рынка, да ещё один при постоялом дворе.
Да, Луций подрос, и весь мир — будто стал меньше… Кажется, только недавно вокруг был шумный и весёлый город, в нём повсюду стучали молоты, и одна за другой рождались диковинные вещи в огне… Ещё недавно были совсем другими дворы и улицы, и цепочки домов вдоль них — светлые и прямые, как зубы у хорошей лошади. Ватаги пацанвы до первой крови озорничали по дворам, и степенно ходил мимо взрослый ремесленный люд. Там, в этих дворах, они и выросли — и Курц, и Эрвин… ещё не Кривощёкий даже, просто конопатый. Был там и он сам — не таящийся ещё от людей и солнечного света, не закрывающий лица угрюмым капюшоном.
Как же так случилось вдруг, что нет больше этого города, нет целого мира вокруг, а есть только кварталы, где чужому пацану могут запросто начистить рожу за проход по улице? Почему не осталось дружелюбных дворов, где тётки легко выносили им воды или даже молока в холодной крынке, да ещё и от щедрой души отсыпали каждому яблок из передника? Ничего этого — нет больше. Есть лишь комнатушка с запахом плесневелых мешков внутри, есть мутные от пыли стёкла, которые сторожит жгучая мошкара. И есть он — изменившийся до страха перед зеркалами Луций. Новый Наместник, который пришёл…
«Что мне до этого? — думал Луций, ещё не осмеливаясь возроптать, но уже близкий к тому… — Что толку от силы, которую не можешь применить?»
Он чувствовал тоскливое разочарование. Словно лакомство, которое с замиранием кладёшь в рот — вдруг оказывается комом земли, насмешки ради присыпанным сахарной пудрой…
Это сравнение оказалось настолько похожим, что Луций даже почувствовал вкус на языке — клейкий чернозём, горчащий и прелый. Он пожевал пустым ртом и сплюнул — прямо на пол, как никто и никогда не делал в доме. Плевок был ритуальным.
«Какой толк? — опять подумал Луций со всё крепнущим раздражением. — Какой прок от всей обещанной силы, если она сужает мир до размеров вот этой тесной комнаты?»
Он даже ногой притопнул, неловко потревожив этим кирку — та крутнулась на обухе, со всей мочи вдарив рубилом по сундуку, на котором он сидел. Что-то брякнуло, опрокинувшись… и покатилось мимо него.
Наверное, не весь старый отцовский хлам он прибрал на место.
Не вставая с сундука, Луций нагнулся и зашарил в потёмках руками… Но это катящееся — не стало ожидать, пока Луций его нащупает. Оно описало по полу короткую дугу и вернулось, в конце концов, под его подошву. Наощупь оно оказалось размером примерно с пузатую бутылочку, в которых лавочники отпускали лампадное масло на одну заправку.
Сам этот сосуд был глиняным, конечно…, но грубым, будто слепленным не совсем умелым гончаром. Когда Луций поднял его — внутри вязко булькнуло. Да, скорее всего — масло… Он уже собирался плеснуть себе на ладонь и понюхать, но сосуд оказался залит сургучом поверх горлышка… да ещё жёлтый от времени лоскут бумаги, прилегая к сосуду углом, одним из пяти — был приляпан поверх. Луций попытался его отодрать, но не сумел… лоскут вёл себя совсем не как бумага — тянулся, не разрываясь… И приляпан он был слишком надёжно для этикетки лавочника — будто его не просто придавили к горячему сургучу, но ещё и щедро залили поверх.
Как сытые тараканы на кляксе сковородного жира — собрались на бумаге в одну кучу неопрятные каракули.
Луций достаточно знал грамоту, чтоб даже в этой полутьме узнать и прочесть своё имя…
Что-то со стуком ударило в стекло снаружи, и Луций вздрогнул, оборачиваясь.
Он взобрался на сундук, чтоб выглянуть в окно… и оступился на нём мимо края, едва не выронив этот глиняный сосуд и не раскокав его вдребезги… Луций весь обмер… и даже лоскут с его именем — вдруг скорчился весь, затрепетал под пальцами…
Очень осторожно — боясь не то, что разбить, но теперь даже просто потревожить содержимое, Луций поставил бутылочку на пол, поближе к стене. Удивляться уже не было ни сил, ни времени. Снова что-то щёлкнуло, ударившись о стекло — зло и требовательно.
«Муха?» — подумал он не совсем уверенно.
Было уже слишком темно для мух.
«Опять слепень-великан?!» — ошпарила его горячая догадка. Но нет… Звук был другим — без этого тяжеловесного, буравящего стекло и воздух, жужжания. Что-то маленькое, но твёрдое. Подойдя вплотную к окну, Луций опасливо тронул раму. Открывать или нет? За окном было — хоть глаз коли… фонари на фасаде дома господина Шпигеля, разумеется, не горели. Щёлкнуло опять, и на этот раз он успел заметить — маленький, как хлебная крошка, камушек… ударил и отскочил обратно во тьму. Луций облегчённо толкнул створку — над ухом тотчас повис обрадованный мошкариный писк… он досадливо размазал его по шее и выглянул.
Снизу тотчас подпрыгнули и отчаянно ему замаячили — он увидел чьи‑то растопыренные белые пятерни, суматошно (куда там мухам) замельтешившие…
Глава 24 (такая громкая, что в грохоте и криках уже навряд ли слышен хрупкий корень, готовый оборваться…)
Это был Эрвин Кривощёкий, зачем-то прибежавший под его окна прямо посреди ночи. Наверное, случилось что-то такое, что не могло ждать до утра…
Немного привыкнув глазами к уличной темноте, Луций из окна показал Кривощёкому светлую изнанку собственной ладони и подождал, пока тот не распознает знака — пока не кивнёт и не отступит в темень, совсем уж непроглядную.
Поперёк мостовой лежали серебристые полосы света. Луна сегодня жалась к земле, пропуская себя через решето чьего‑то высокого забора. Луций потихоньку сошёл с крыльца и наощупь двинулся вплотную к стене, стараясь не выходить на освещённые участки. Уже через несколько шагов его тихонько окликнули:
— Хозяин…
Таясь среди теней, Эрвин Кривощёкий совсем по-Волопайски сидел на корточках под забором. Едва завидев Луция — подскочил и, сгорбившись в три погибели, скользнул ему навстречу, куда-то под ноги.
— Ну… Чего тебе? — спросил Луций брезгливо.
— Он… здесь… — какими-то обрывистыми выдохами зашептал Эрвин и вдруг начал попеременно то кланяться до самой земли, то быстро-быстро озираться вокруг.
— Кто? — не понял Луций.
Кривощёкий несколько раз затравленно моргнул, прежде чем ответить:
— Старик же…
— А-а… — Луций кивнул, снисходительно поморщившись. — Тот, с Плешивого Тока?