Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 33)
Что-то переломилось, хрупнув, и кирка высвободилась… оттянула ему руки своим весом. От верхнего её изгиба — там, где железо насаживалось на деревянную рукоятку, свисали какие-то корешки. Целый венчик корешков — будто бородка на проросшей луковице. По привычке Луций сделал движение — смахнуть их прочь, как смахнул ростки с картофелины, но корешки вместо того, чтобы легко отделиться и осыпаться, вдруг цепко и колко полоснули кожу на ладони. Луций ойкнул, затряс рукой, потом перевернул её и осмотрел, — ладонь была перепачкана пеплом, и редкие красные капельки быстро растворялись на ней.
«Нельзя её прямо так с собой нести… — подумал Луций. — Рубаху до конца дорву.»
О пораненной руке он, отчего-то даже не переживал. Слишком уж много увечий принесли последние дни, чтобы огорчаться еще об одной.
Он присмотрелся… остренькие упругие побеги тонкой проволоки — росли прямо из железного обуха… многократно сгибая и надламывая, Луций сумел-таки отделить их от кирки.
Он побросал было эти железные корешки прямо там, где стоял…, но потом, поразмыслив, подобрал аккуратно — насчитав десятка два изогнутых колючих жилок. Скрутил в подобие толстого витого кольца, упрятав внутрь острые кончики, и сунул в карман.
Там, в развороченной земле — ещё что-то было…
Луций опустился на колени, и осторожно, чтобы опять не пораниться ненароком, расковырял киркой вывернутые комья. Глина, спёкшаяся от огня, была тверда, как гончарная поделка… и вообще непонятно было, как хоть что-то может в ней расти. Но вот — росло. Сначала Луций обнаружил знакомые уже обрывки проволочных побегов, потом ему попался здоровенный, с палец толщиной, корень. Причудливо изгибаясь и ветвясь, тот уходил глубоко в землю. Корень был отчетливо железным — Луций попытался его вытянуть на свет, но тот лишь издевательски спружинил.
Уже потом, сгребая ногой пепел, Луций откопал под ним небольшой трезубый листик, слегка схожий с кленовым. Тот сидел на проволочной ножке — такой тонюсенькой с виду, но, тем не менее, несокрушимо-прочной, будто сапожная игла. Луций долго и безуспешно пробовал отломить и его, но в конце концов сдался и оставил в покое. Листик так и качался у самой поверхности, задевая её зубчатыми, похожими на обломок крохотной пилы, краями, когда он уходил…
Деньги господина Шпигеля Луций, конечно же, подобрал.
Просто зашёл на хозяйскую половину и спокойно, не очень-то и спеша, собрал их все с пола.
А как вы хотели? Сама Глина позволяла теперь ему отыскивать заначки богачей. Будет он теперь по воскресным дням заходить в их дома и брать, что понравится. И нет у вас управы на Луция с Ремесленной! Лентяй-Коровник — может утереться со своими пряниками!
Только под вечер господин Шпигель, похожий сдутый бурдюк, как по битому стеклу переступая по мостовой протёртыми до дыр чулочными пятками, вернулся к парадному входу. Луций к тому времени и ждать-то у окна уже устал… Мамаша господина Шпигеля совсем по-утиному ковыляла следом, вела за руку непривычно-вялого внука — будто пузырёк волокла за собой на ниточке. Господин Шпигель с ужасом посмотрел на приоткрытую дверь, но ничего не сказал… пропустил мамашу и сынка вперёд, зашёл следом и затворил дверь за собой.
Луцию показалось, что даже гордая «Ш» на парадной двери — и та сникла.
Кирку обнаглевший Луций спрятал прямо у себя в комнатушке — просто поставил стоймя у стены и задвинул отцовским сундуком, который так и стоял, никем не открываемый, с тех лет, как отец пропал в Колодце. Разумнее, конечно, было бы сунуть её в лестничный чулан, куда он вернул тот железный крюк — среди разнообразных инструментов Ороха кирка бы оставалась невидимой на самом виду…, а теперь, когда дядька Орох приказал долго жить, а господин Шпигель лишился состояния и не мог себе позволить нанять нового работника, это было едва ли не самым надёжным местом в доме. Но Луций, неясно почему — хотел, чтобы кирка оставалась где‑нибудь рядышком, под рукою…
Зато с монетами он обошёлся куда более осмотрительно — туго завернул их в холстину, чтоб не звенели, и схоронил в пустоте за притолокой, в таком укромном углу, куда даже тётка Хана не добралась бы, и где веками копилась неметёная никем паутина. Он нарочно и заносчиво не стал ничего пересчитывать, но вес у свертка получился — ого-го, приличный.
Проделав всё это, Луций уселся ждать и ждал довольно долго. Монотонно зудела мошкара на улице, и от этого размеренного гнусавого «зу-у-у-у», его начинало клонить в сон. Луций несколько раз клюнул носом. Он бы, наверное, и вовсе задремал, если б не покойный Орох в коридоре. Как там ни крути, но спать в одном доме со свежим мертвяком, едва тебя при жизни не удавившим, было жутковато всё-таки…
Понемногу с улицы зазвенело — железом по булыжнику. И этот звук… жандармские подковы, — понял Луций сквозь наворачивающуюся дрему… — словно оживил город. Даже полотнища мошкары качнулись и поредели — словно воздух над улицей протёрли от сажи. Опасаясь глазеть через окно, Луций бегом спустился вниз и, распластавшись на полу, выглянул в щель под входной дверью — стёртые бабки лошадей и блескучие голенища жандармских сапог, вставленных в серьги стремян, замаячили на противоположной стороне Ремесленной… потом надвинулись и, рассыпаясь привычными цокотом и хрипом, промчались мимо него.
Медленно, словно наполняя дождём высохшее русло — накатывались на булыжник мостовой шлепки шагов и шорох одежды.
Показались люди.
Луций глядел на них и не мог отделаться от мысли, что сморит сейчас на полчище наползающих муравьев. Их было что-то слишком уж много. Никогда раньше ни базарная толчея, ни орды землекопов, бредущих на смены или обратно, ни даже костоломные давки на Храмовой площади — не вызывали в нём такого чувства тесноты. Слишком много было людей. Слишком много. Они надвигались — колоннадой ног застили ему взгляд, пёстрым своим тряпьём (полами халатов, штанинами, юбками) — завешивали от него мир. Они толкались боками, напирали друг на друга, сцеплялись уключинами локтей. Земля прогибались под ними, и даже Глина, под коркой булыжной мостовой — ощущала их шаги.
— Р-р-р-р-р-расплодились… — он то ли снова услышал тот голос, заблудившийся в стенах… то ли это рокотала повозка, пустая, а оттого слишком тряская…, а может это пёс в чьём-то дворе испуганно рычал — на такую-то толпу…
Луций подумал было, что ослышался, но потом голос, будто бы невзначай добавил ещё:
— Стольких МЫ не помним… Столько монет в Колодец никогда не падало…
Луций перепугался этих слов — их натянутого раздражения, душной и пыльной ревности, их калёного гнева… Но скрипнула дверь парадного входа, и он — словно очнулся. Да что он несёт-то? Люди возвращались по домам. Люди… Напуганные, измученные, злые… Многие шли, пошатываясь… Многих вели под руку…
Луций незаметно смешался с ними. Нужно было хоть разок, но попасться тётке на глаза… и желательно с руками, занятыми работой. Он с натугой тащил мимо окон какие-то вёдра, старательно делая вид, что они полные… У самого парадного он пристроился следом за прачкой Фа — та оглянулась на дребезг ведра, но вроде бы, сперва даже не признала его. На хозяйскую половину они вошли вместе, и Луций с демонстративным грохотом поставил вёдра у чана.
Прачка Фа сначала принялась причитать… потом оказалось, что она его отчитывает. Луций стоял перед ней, понуро кивая.
Шаги от парадной двери заскрипели по коридору, и Луций, вполуха слушая Фа, гадал — куда они повернут: наверх по лестнице или вдоль по коридору — к ним. Шаги приблизились, потом человек миновал кухонный проём, шлепнул ладонями о перила, словно доковыляв до них из самых последних сил… и, кряхтя, начал подниматься. Луций, высунувшись вслед, увидел обширный одышливый бок господина Шпигеля, его толстые икры, распирающие изнутри чулки точно так же, как ошпаренная кипятком сарделька распирает тесную кожуру оболочки. С рук домовладельца свисали его лаковые туфли, подобранные им на крыльце — он бережно и, как показалось Луцию, несколько даже брезгливо держал их за задники. Зато пятки господина Шпигеля — украшали такие грандиозные дыры… и стёртая до мозолей плоть просвечивала сквозь них.
Луций услышал, как постучалась тётка Хана, пришедшая забрать его, Луция, с дневного наёма:
— Отпусти хоть мальчонку пораньше, Фа… Ох, что делается…
— Пусть идёт, — сказала прачка, отворяя. — Всё одно — никому хозяин этот день не зачтёт. Мочи нет. Полдня простояли на Площади. И что за времена пошли лихие?
Тётка упала, едва выпустив ручку двери, и прачка Фа, стеная и охая, хлопотала около неё. Потом они вдвоём потащились наверх и там заголосили, обнаружив измолоченное тело Ороха, наполовину вывалившееся в коридор.
С улицы тоже доносились время от времени редкие охающие возгласы.
Где-то, за пару кварталов от Ремесленной, задребезжал было пожарный колокол, но ударив раз-другой — замолчал, словно у звонаря не осталось больше сил, чтобы его раскачивать.
Опять продребезжала ободьями телега — усатый возчик сидел, отвалившись на пук соломы и обессилено свесив вожжи. Кони брели, качаясь, как пьяные, и понемногу распутывая упряжь.
Шелудивая дворняга, трусящая по своим делам, уселась в пыль, прямо посреди мостовой, и задрав лапу, принялась остервенело под ней выкусывать. Видно, от мошкары как следует доставалось и собакам…