Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 20)

Бурьян, заполонивший дворик старого Линча, воспламенился разом — пламя взревело и затрещало. Рассерженными пчелами замельтешили туда-сюда длинные искры. Жар и треск наперегонки пробежали от границ двора к его центру, сомкнулись над Луцием, опалив того, как курёнка. И Луций видел сквозь свои ладони, теперь просвеченные насквозь — огонь вздыбился во весь рост и опал, оставив грязную дымящую плешь.

Но где-то совсем рядом — по-прежнему горело…

Ещё не вполне понимая, почему остался жив, Луций повернулся на бок и посмотрел туда. Дом старого Линча был объят пламенем — как и тогда, в том босоногом детстве, когда звон львиной головы по мостовой был способен увлечь их на целый день. Теперь же — пламя не казалось ему завораживающим. Оно — было страшным зверем, вырвавшимся на свободу. Оно слизнуло дощатую заплату с окна так же легко, как сквозняком сдувает мёртвую паутину с форточки. И оголённый проём с ревом испускал теперь сноп огня в небо. Напор пламени был столь силен, что крошился и отлетал камень. Одна из стен вдруг лопнула наискось, и расходящаяся трещина тоже была полна огня.

Потом всё вдруг закончилось. Как-то слишком быстро даже…

Как если бы выгорел одуванчиковый пух, которым дом был до краёв наполнен.

И пары минут не заняло…

Пока Луций валялся и корчился — пламя пробежало по границе до тла спалённого двора, чётко сворачивая на углах — будто выискивая, чем тут ещё можно поживиться… и, так ничего и не найдя, пыхнуло последний раз и исчезло, бросив в небо сгусток сизого дыма.

Треск смолк, и стало слышно, как голосит от коновязи какая-то женщина.

Потом забегали, затопали, задребезжали кругом брошенные ведра, и голосов добавилось — теперь орали наперебой:

Пожар! Пожар!

А где горит-то? Где?

Да вон же — дом приговоренный горел!

Что… что… Где…

Луций зашевелился в полном недоумении.

Когда он поднял руки повыше, чтобы ощупать низкое небо над собой — с локтей свесились обгоревшие лоскуты рубахи.

«Ну, и ну… — ошеломлённо подумал он. — Неужели… пронесло? Опять пронесло…»

Решив пока не радоваться раньше времени, он нащупал ладонями землю под собой — всё кругом было горячее и сыпучее — и сел прямо. Руки и ноги вроде слушались и сгибались там, где им было положено… Он сделал попытку подняться… и, вроде, устоял на ногах… Ручейки травяной золы широко потекли с его плеч. Сгорело всё вокруг, даже воздуха над двором больше не было — висела чадная, вышибающая слезу гарь. Всё равномерно дымилось — двор и небо над ним, а также всё плоское или угловатое, что обнажилось из-под сгоревшего бурьяна… даже сам Луций. Даже его следы… Убравшись за пределы выжженного прямоугольника двора, Луций всё равно продолжал метить мазками сажи и мостовую — это тлели, дымясь, его подмётки.

Да, что там чёрные следы… Луций, должно быть, и сам выглядел сейчас, как обугленная головня — каждый шаг прибавлял к повисшей над улицей дымной мгле ещё пару чахлых клубов.

Пошатываясь и кашляя, Луций путал следы, как мог — шарахался туда-сюда по Ремесленной. В дыму ничего было не разобрать — даже того, что прямо под ногами. Подмётки то стучали по мощёному, то опять ухали в мягкое и сыпучее… Луций долго не мог понять, в чём дело… пока не нащупал стену какого-то дома и не пошёл вдоль неё. Стало ясно, что пожар не ограничился двором приговорённого дома — ту зеленую траву, что спасалась от конских копыт и тележных колёс и жалась к самым домам, тоже подожгло.

Луций не особо этому удивился, как и тому, что булыжник мостовой вдруг показался ему горячим… нет, не горячим даже — раскалённым… Тётка Хана всё детство ему талтычила, что у таких малолетних негодяев, как он, однажды мостовая будет гореть под ногами… Пятки на самом деле жгло уже совсем нестерпимо, и Луций запрыгал, шипя от боли и соображая — куда бежать… Потом до него дошло, что это просто подметки протлели насквозь. Ош шлепнулся на задницу и, остервенело брыкаясь, содрал с ног дымящие башмаки. В подошвах и в самом деле обнаружились дыры, в какие и кулак бы пролез … да и в уцелевшей части подошвы красными светляками прятались искры.

Босой ногой Луций попробовал мостовую. Да, больновато оказалось, пятки успел он хорошо подпалить всё-таки…, но — вполне терпимо. Тогда он поднялся… представил среди дыма морщинистое лицо тётки Ханы и сплюнул ей под ноги. Вот же… дура старая… Плевок — был ритуальным… наверное.

Он пошёл дальше, придерживаясь за стену. Его мотало, будто он начисто отвык ходить по мостовой. Будто всю жизнь только и ходил по мягкого пеплу…

Кто-то большой, совсем неразличимый в дыму, налетел на него и схватил в охапку. Луций был слишком потрясён, чтобы вырываться. Человек невнятно заголосил над ним и потащил куда-то, сквозь ниспадающие дымные полотнища. Его тяжёлый сапог бухал совсем рядом с босыми ногами Луция, и у того испуганно поджимались пальцы. Один раз, запутавшись в ногах, он всё же не уберёгся — сапожище придавило ему мизинец, и Луций как-то совершенно по поросячьи взвизгнул. Его тотчас обступили и начали хватать руками — со всех сторон сразу:

— Покажи… Покажи… Малой, покажи…

Луций затравленно отворачивался от них. Наконец, кто-то решительный — обхватил его макушку и оборотил к себе, не позволяя крутить башкой.

— Глаза открой. Открой!

— Не лезь…

— Обожгло ему… не видишь, что ли?

— Не лезь, говорю…

— Да водой надо… Покажи рожу, малой…

Луций понял, наконец, что от него хотят и, сделав какое-то забытое, непривычное уже усилие, разлепил бесполезные в этом дыму веки… Странно, но дыма вокруг сразу же стало поменьше.

Вокруг радостно заголосили:

— Смотрит, щегол… Смотрит…

— Оба глаза целы-то?

— Целы… обгорел только сильно.

В лицо вдруг плеснули — не из ведра, конечно… кружкой или ковшиком. Но Луций от неожиданности глотнул воды и долго кашлял, сплевывая под ноги — чтобы не заметили, насколько чёрное откашливается…

— Ох, что делается… — опять сказал кто-то смутно знакомый… Луций так и не вспомнил — кто…

— А что горело-то? — разговаривали уже не с ним, а над ним… где-то над его макушкой:

— Да, дом приговорённый…

— Так не было ж Духовников…

— Старый дом. Давным-давно приговорён был…

— Старый? Да как?! Чему там гореть?

— Да, Глина его разбери… сам не пойму. Но говорят — стоял-стоял, да пыхнул вдруг.

— И правильно говорят — пламя-то через всю улицу шибануло… Пацана вон — пожгло…

— Да не одного его… Не видите, что ли — вон сараи горят по всему Ремесленному!

Луция, наконец, отпустили… и он понемногу выпутался из толпы, отпятился прочь.

Копоть, осевшая в глазах, всё ещё застилала мир, да и дыма тянуло со всех сторон, но он мог уже различить лица пробегающих мимо горожан. Никого из знакомых ему по-прежнему не встретилось — отчего-то сновали мимо сплошь рябые и сивоусые. Бегали чужие бабы с ведрами, широко плеща по дороге. Где-то вдалеке истерично молотили по железу. Дым слоился не выше первого этажа — окна вторых, не переставая, трепетали занавесками, овалы перепуганных лиц мелькали за ними.

У какой-то подворотни Луция опять было схватили за плечо, но тучный мастеровой в фартуке поверх робы — лишь оторопело глянул ему в лицо и тотчас отпустил.

Луций перебежал на другую сторону и там, обмирая, ощупал лицо руками.

Кроме непрекращающегося горячего зуда особо ничего не болело…, но вот под пальцами похрустывало — так, будто он мял прожаренную корочку на каравае. Это ему совсем не понравилось. Волосы, что прощупывались выше лба — были непривычно короткие и, почему-то, кучерявые. Когда он попытался запустить в них пальцы, с волос тут же посыпалось, колко запорошив глаза.

— Дайте воды… — крикнул Луций очередной бабе с ведром, что неслась мимо. — Дайте воды, тётя…

Та охнула, и остановилась, мокро облапив его и шваркнув дном ведра о мостовую.

Все остальные вокруг по-прежнему бегали, толкали, налетая друг на друга… спотыкались и чертыхались — вода в ведре всё плескала о края, никак не желая успокоиться. Тогда Луций нагнулся к ведру и набрал воды полные пригоршни — там, в обрамлении ладоней, отражалось, раскачиваясь его лицо. Вполне человеческое, хотя и перепачканное так, что ничего было не разглядеть.

— Как я, тетя? — жалобно спросил он.

Она только головой закачала.

— Мордашка-то побита… — заметила она.

— Под телегу попал… — машинально соврал Луций. — Возчик вильнул в дыму, ну и… прям оглоблями мне по морде… Я и упал в огонь. Так что, обгорел я, тётя?

— Обгорел-обгорел, чего уж тут… — сказала она. — Не сильно, но есть, чего уж… До пузырей… И волосики пожёг. Где ж так тебя?

— Так пыхнуло ж… — ответил Луций неопределенно.

— Так-так… — закивала баба. — Напасть какая. Говорят, по всему городу приговорённые дома дымятся.

Толпа начинала собираться и тут — она говорила это уже кому-то другому. Наверное, любые двое, друг с другом ненароком заговорившие — тотчас собирали вокруг себя народ.

— Неужто по всему городу? — спрашивал тот, кто первым около них остановился…

Ещё несколько человек подоспели и затараторили, перекрикивая друг друга:

— По всему! С верхних этажей хорошо видно — кругом дымовые хвосты. Которые дома приговорённые были — те все дымятся. А иные и горят. Хотя чему там гореть-то? А вот поди, спроси — пустые, а горят. Вон у господина Урядника — напротив дом такой… Как пыхнет огнём со всех щелей… Одна лошадь у коновязи — вожжи оборвала, да в галоп. А та, что привязанная осталась — сдохла. А у самого Урядника дом едва не загорелся— крыльцо парадное затлело, еле потушили. А яблони пожгло. Да в городе ещё ладно — строим-то из камня в основном. А Волопайка, говорят — чуть не подчистую выгорела. Избы, соломой крытые — как пошли полыхать, одна за одной. Что делается…