Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 56)

— Судите по себе? — недовольно прогудел толстяк.

— Сужу по вашему деду, — отрезал Роберт Вокенен. — Он выпивкой заканчивал своё путешествие, а вы — начинаете…

Толстяк молчал, сраженный наповал. Щеки его пунцово светились в полумраке.

— Оставайтесь у своей обочины, мой вам совет, — сказал ему Роберт Вокенен. — Государственная компенсация не покроет полной стоимости магазина и, если вы не сумеете быстро и с толком вложить деньги, то можете забыть о праздной жизни, на которую рассчитываете… Каждый должен оставаться на своём месте — лично меня этому дорога уже научила. Впрочем, — он пожал плечами, — если хотите, можете попробовать. Ха! Переложить бутылки с витрины в чемодан и немного побродить с ним по окрестностям. Это здорово прочищает мозги. Но — приготовьтесь к зуботычинам. Или к тому, что какой-нибудь псих расшибёт все эти кюммели и бурбоны о вашу же голову! Ваш дед, может, и летал на спине у ветра, но — тогда времена были совсем другими… и вы, если задумали проделать то же самое, то особо не надейтесь, что ветер будет попутным… В этом мире не существует больше необъятных просторов, и не существует дорог в никуда из ниоткуда — весь мир поделен на федеральные округа. Чем раньше вы это поймете, тем будет лучше…

Толстяк медленно и понуро опустил голову.

— Убирайтесь… — сказал он, и голос его был скучен до скрипоты.

Он ткнул горлышком бутылки в первый попавшийся стаканчик — всё так же безошибочно-точно, но уже без прежнего задора.

Роберт Вокенен улыбнулся ему… потом улыбнулся себе, и тронул пальцами неподвижную, унявшую нервный тик щеку.

Он был доволен собой.

Да, Стреляный Лис попался…, но снова сумел вынуть голову из петли, одолел и этого толстого увальня.

— Мне нужна шляпа, — сказал он, отступая на шаг от прилавка.

— Убирайтесь, — повторил толстяк угрюмо.

— Вы обещали меня обслужить, — напомнил Роберт Вокенен. — Таков был уговор.

— Обещал, чёрт вас побери! Но у меня нет шляп. Я не торгую головными уборами. Какой олух будет покупать шляпу в придорожном магазине?

— Тот, у кого её сорвало ветром.

Толстяк только махнул на него рукой и опрокинул стаканчик.

Прощай, дед из детских воспоминаний… — подумал Роберт Вокенен, глядя на толстяка, который сгорбился над прилавком так, будто стал вдвое ниже ростом.

Ветер пронёсся снаружи вдоль улицы, швырнул очередную горсть пыли в витрину, и так уже затёртую песком почти до полной потери прозрачности.

Прощай… — почудилось вдруг Роберту Вокенену.

Прощай, скиталец-балагур, сам выбирающий себе дороги и с кем выпить… Прощай, семейная легенда… прощайте, сладкие грезы. И прощай последний козырь, хранимый за душой на всякий случай.

— Тогда покажите мне дорожный костюм, — сказал он вслух. — Любой целый пиджак подойдёт. Такой, в чём меня пустили бы в континентальный бус, и не погнали бы из купе бизнес-класса.

— Ищите сами, — буркнул толстяк. — Только меня не трогайте. Магазин в вашем распоряжении. Берите, что нужно и проваливайте отсюда.

— Я по-прежнему готов выписать федеральный дорожный чек, — успокоил его Роберт Вокенен.

— Делайте, что хотите… — сказал толстяк и отвернулся.

— Хорошо, — кивнул Роберт Вокенен. — Я оставлю чек на прилавке. Пейте свой кюммель…

Он отыскал среди стеллажей, забитых рухлядью, одёжную стойку и, не почти глядя, полагаясь больше на удачу, чем на здравый смысл — сделал выбор между двумя висящими на ней пиджаками… легкомысленно-светлым и коричнево-конторским, с подшитыми кожей локтями. Они оба были ему не совсем по размеру…

Потом аккуратно переписал стёртые цифры с ценника на бланк дорожного чека и поставил снизу размашистый вензель.

Позади, над прилавком — висел густой дух свежескошенной травы… Столько кюммеля было расплескано сейчас по стаканчикам, что становилось понятным — толстяк намерен управиться с покосом задолго до вечерней зари…

Роберт Вокенен усмехнулся. С того места, где он стоял, не было видно ни одной ненаполненной кюммелем пешки… и, если бы бутылка была бездонной — толстяк, должно быть, все фигуры обратил бы сейчас в ферзей. Роберт Вокенен положил чек на прилавок и, заметив напоследок, как зыркнул хозяин магазина на этот листок бумаги, совершенно, по его словам, ничего не стоивший — придавил бланк донышком полного до краёв стаканчика.

Ему захотелось сказать напоследок что-нибудь меткое и совершенно убийственное… что-то вроде: «Вам мат, господин гроссмейстер!», но он вспомнил-таки про мускульные жгуты на предплечьях толстяка, про прорастающий сквозь суставы рыжий волос на кулаках, и сдержался…

Глава 15. Ещё немного про Роберта Вокенена

Зеркальный блеск от множества луж, рассыпанных там и сям по вокзальной-площади-без-вокзала — опять ослепил его, как только он вышел наружу.

Роберт Вокенен каблуком затворил за собой упирающуюся дверь, и несколько минут слепо пялился в этот блеск… потом выпустил ручку и сделал несколько шагов вперёд, совершенно не различая земли под ногами. Это было — словно ходить по небу, спотыкаясь о солнечные лучи… Постепенно слёзное свечение в глазах чуть притупилось — он пересёк площадь, сделав по пути изрядный крюк, чтобы обойти стороной давешнюю дрыхнущую собаку. Та по-прежнему расслабленно валялась на боку — то ли выбрав единственное сухое место на всей площади, то ли попросту впитав всю воду мокрой паклей собственной шерсти.

В этот раз собака не смотрела на Роберта Вокенена. Ей было начхать на его поражения и его победы. Пегие клочья на её загривке шевелились от ветра, а вот хвост — тяжёлый, свалявшийся до войлочной плотности и скреплённый воедино многочисленными репьями — лежал неподвижно…

Казалось — вообще ничто не могло её заинтересовать.

Мир, вращающийся вокруг — совершенно не касался этой собаки. Кого-то могли до смерти забить ногами в лесу неподалёку… кто-то мог занять чужой дом и считать, что отныне это навечно…, а кто-то сейчас судорожно выдёргивал босые ступни из глины, бредя обратно к своему дому, с плачем и воплями разыскивая его среди раскачивающихся и гудящих дождевых струн, и всё никак не находя… — какое собаке было до всего этого дело?

Даже дождь, простудивший Серого Человека, не смог бы её разбудить… бессильный против векового войлока её шерсти. Вот сменится эпоха — и тогда она, может быть, перевернётся на другой бок…

Да, странно устроен этот мир…

Роберт Вокенен глубоко вдохнул зеркальную мокроту, которая здесь, над безымянной площадью — должно быть заменяла собой обычный воздух… Нужно было спешить — надравшийся толстяк в магазине отнял у него слишком много времени. Роберт Вокенен плотнее запахнул только что купленный пиджак и глянул на наручные часы — их циферблат, едва показавшись из-под пиджачного обшлага, тотчас обволокся тем же зеркалистым блеском, что и вся площадь вокруг.

До прибытия буса, проходящего через Мидллути на Приттстоун, оставалось совсем немного.

Будочка у края шоссе сияла, начисто отмытая дождем. Зелёно-голубой простор остального мира просматривался сквозь неё, как через увеличительное стекло — выпукло и укрупнённо. Роберт Вокенен подошёл к обочине и встал рядом с ней — словно занял очередь за дорожным призраком.

Несмотря на победу, только что одержанную над толстяком — внутри у него было пусто. Такое чувство, что ветер, который он сейчас вдохнул — с гулом и приглушённым свистом гуляет теперь по закоулкам в его груди, так странно и неожиданно опустевшим. Там, в самой глубине — словно набухло и проросло хрупкое стеклянное зерно, пустившее острые колючки корешков в окружающее их мягкое холодное мясо.

Роберт Вокенен закрыл глаза, пытаясь справиться с дурнотой, опять нежданно навалившейся — он сам казался себе сейчас хрупким и непрочным, как пустой стакан на самом краю прилавка… тонкостенным вместилищем мокрых зеркальных вдохов.

Что-то мне не по себе… — подумал он, прикидывая — не стоит ли зайти в павильон и сесть в одно из этих затоптанных кресел… пока, чего доброго, не свалился тут, на обочине…

Может, тот удар кулаком, что нанёс ему Серый Человек в лесу — не прошёл бесследно, что-то повредил в голове. Сотрясение? Вполне может быть… Нужно будет обязательно посетить врача, когда эта безумная поездка закончится… Или это всего лишь дедов злосчастный кюммель? Никак не может решить, какой из нейронов в его голове спалить дотла?

Он простоял так несколько минут… мелкое блюдце площади раскачивалось, накреняясь из стороны в сторону, отчего казалось почти невозможным устоять прямо. В лужах метались отражения взбудораженных чем-то птиц — целая стая кружила над крышами, беспокойно каркая…

Только собака по-прежнему лежала, не подавая никаких признаков беспокойства — бесформенно-пегая, похожая издали на кляксу подсохшего яблочного джема, отодвинутая каким-то брезгливым едоком на край тарелки, да так и присохшая там. Как ни крути теперь эту тарелку — ничто не могло её ни потревожить, ни стряхнуть оттуда… хоть жонглируй ею, хоть швырни о стену и обрати в брызги сотни маленьких осколков.

Наверное, — подумал Роберт Вокенен с удивившим его самого неприятным сожалением, — это так славно — уметь жить так же просто, как эта собака…

Не иметь вообще никаких недовольств по поводу любого несовершенства мира. Ни малейших к нему возражений.

Не смотреть в будущее с надеждой и не оглядываться с тоской в прошлое. Не ловить взглядом пылящую даль за окнами буса, не возбуждаться на исчезающий за поворотом простор. Просто лежать на сухом месте…