Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 52)

Он понимал, что грубить продавцу единственного здесь открытого магазинчика — не самый лучший способ уладить свои проблемы…, но ничего не мог с собой поделать. Медлительный толстяк его раздражал необычайно. И раздражала сама ситуация — при желании он мог бы выписать чек на весь ассортимент этого магазина, да и на пару других в придачу. Но вот — вынужден был объясняться и просить войти в положение. А ведь, вполне быть может, что он унижается напрасно. Он ведь пока не увидел здесь ни шляпных стоек, ни примерочной.

— Путешествовать… без наличных… — едва ли не по слогам процедил толстяк за прилавком… Он словно почувствовал, как эта его медлительность раздражает клиента, и теперь зачем-то бравировал ей. — Не самая… удачная идея, господин приезжий…

Роберт Вокенен почувствовал, что начинает вдыхать и выдыхать куда чаще, чем прежде.

— Такие маленькие городки, как ваш — обычно не входят в сферу моих интересов… — сказал он с уже отчетливой злостью в голосе. — Я вполне привык полагаться на дорожные чеки в пути. Но сложившиеся обстоятельства таковы…

— Не самая… удачная идея… — перебил его толстяк. Он покрепче прихватил клешнёй за край прилавка, и мышечные жгуты на его ручищах набухли, явственно проступив из-под внешне безобидного поверхностного жира.

Одного этого оказалось достаточно, чтобы Роберт Вокенен споткнулся на полуслове…

— Вы, должно быть, совсем… неопытный путешественник, господин приезжий?

Он замолчал, глядя прямо на Роберта Вокенена и, дёргая щекой, ожидал — что тот скажет.

Роберт Вокенен пока не находил слов, но и повернуться и уйти восвояси — тоже медлил…

— Опытный путешественник… знает — любые обстоятельства решаемы… с помощью наличных, — продолжил толстяк, так ничего и не дождавшись. — Положите передо мной… достаточно крупную купюру, и тогда можете… спокойно на меня покрикивать… — Он зловеще шевельнул спелыми щеками под курчавой медной щетиной. — А эти… дорожные чеки — это деньги настолько же фальшивые, как и большинство… путешественников…

Роберт Вокенен сумел, наконец, открыть рот.

— Что всё это значит?

— Значит, — охотно пояснил ему толстяк, — что вы — неопытный путешественник. Будь вы… опытным — скорее набили бы карманы листьями, чем дорожными чеками. В таких городках, как наш — они стоят… не больше вот этого… — он кивком указал на россыпь бумажных пакетов перед собой.

Толстяк демонстративно провёл рукой по прилавку, и его ладонь, будто бульдозерный нож, вздыбила и сгребла стопки и перевязанные кипы — так, что они посыпались со всех четырёх сторон прилавка.

— Да, что там… говорить… — продолжал он, понемногу повышая голос и ускоряя темп речи. — Ваша неопытность — сразу же бросается в глаза… Опытный путешественник не напялил бы этакое… рваньё…

Ещё один неодобрительный кивок, на этот раз — на пиджак Роберта Вокенена, пострадавший от драки в лесу…

— Он надел бы старый, но крепкий брезентовый балахон… такой, знаете… с капюшоном… Путешествовать по лесу в деловом костюме, пусть и таком рваном, как ваш — это ведь всё равно, что заявиться ко мне с дорожными чеками вместо наличных… не от большого ума… Не так ли, господин… приезжий? Вот балахон — это совсем другое дело!

Роберт Вокенен ошеломленно молчал, слушая его.

— Такой балахон укрыл бы вас от дождя и мокрой травы. Вы знаете, в лесу полно травы — поляны там совсем не похожи на стриженый газон, как вы, должно быть, думаете… Когда пройдёт дождь, то на траве висит столько воды… во всём мире не хватит носовых платков, чтобы её собрать. Она только того и ждёт, чтобы какой-нибудь городской умник прошёлся по ней в шерстяных брюках… Нет, опытный путешественник не наденет в лес шерстяные брюки. Он напялит балахон с длинными полами… такими, чтобы свисали до самых лодыжек. А в ваших шерстяных брюках — хлюпает… я услышал, как только вы вошли, господин приезжий.

Толстяк вдруг стремительно нагнулся к нему через прилавок — Роберт Вокенен попытался отпрянуть, но не успел — и ухватил его за галстук, мгновенно намотав на кулак.

Роберт Вокенен безуспешно дёрнулся, шаркнув туфлями по своей стороне прилавка — словно собака, на которую ловко накинули ошейник.

— Знаете… — медленно сказал толстяк, по-прежнему разглядывая его в упор… — Знаете, что меня раздражает в вас, а?

Вопрос некоторое время провисел в воздухе… Роберту Вокенену было явно не до ответов — он изворачивался, выгибая шею…, а толстяк снисходительно наблюдал за его попытками освободиться.

— Меня с женой — однажды выставили из федерального парка в Приттстоуне. Мы поехали поглазеть на городскую жизнь… и, дожидаясь буса, который отвезет нас обратно, в наш маленький городок… решили устроить пикник на газоне. Так вот… я не успел даже закатать рукава рубашки, а моя жёнушка — не успела нарезать батон и до середины… Появились два каких-то молодчика, вроде вас — в глухих пиджаках посреди летней зелени. И вот, что они нам сказали: «Газоны в городской черте — предназначены для глаз, а не для задниц…» Каково, а?

Роберт Вокенен не терял надежды выкрутится из петли, и опять ничего не ответил…

— Вот, что выводит меня из себя — вы ревниво стережёте от нас свои стриженные газоны, но без всяких сомнений лезете топтать чужие…

— Чужие? — через силу прохрипел Роберт Вокенен. Галстук намертво застрял у него под ушами…

— Вот именно! — рявкнул толстяк, явно обрадовавшись, что выдавил из собеседника ещё какие-то звуки, кроме хрипа… — Когда-то эти пустыри и осинник — были добрыми вольными землями, пока не стали федеральной собственностью. Но, пусть Правительство и наложило на них лапу — ветер в этих осинах всё ещё остаётся нашим. И роса на этой траве — тоже наша!

— Но при чём тут я? — завопил Роберт Вокенен.

— Вы — собираете чужую росу своими шерстяными брючинами. И входите в чужой магазин, словно к себе в тёплый сортир — по-хозяйски. Держите дверь открытой, напуская мух. Шлёпаете тут своими мокрыми штанинами по моим половицам. Покрикиваете на меня. Будто весь этот чёртов мир вам принадлежит. Оставались бы вы в своих чёртовых бусах… заходили бы иногда ко мне, как добрые соседи — платили бы настоящие деньги за бутерброд или газету, или… что там вам ещё нужно… и катили бы себе дальше. Так нет… Я готов вас терпеть, если вы кладёте деньги на прилавок. Я готов вам прощать ваши кислые мины, ваши городские ухмылки. Я даже готов вам прощать то, как вы повадились маскироваться под бродяг — под этаких вольных странников, топающих куда захотят… Вы, человек без шляпы — считаете, что можете себе это позволить, а? Идти, куда захочется? Конечно, вы можете… Но не потому ли, что в любой момент способны сесть обратно на свой бус, который отвезёт вас к тёплому сортиру? Не потому ли, что тут кругом насеяны маленькое городки, вроде этого — где вас обслужат, стоит только шлёпнуть большой деньгой о прилавок?

Он легонько потянул галстук на себя, и Роберт Вокенен, отчаянно сопротивляясь, проелозил по полу магазина на своих гладких подошвах.

— А теперь вы даже маскироваться перестали? — спросил у него толстяк, нацеливаясь взглядом в переносицу. — Вконец обнахалились? Шастаете в лес, даже не сменив костюма. Трясёте тут передо мной дорожными чеками, хлюпаете мокрыми брюками… — толстяк начал повторяться, путаясь в своих невероятных претензиях. — Так, что там я вам должен продать, чтобы вы почувствовали себя комфортно? Хотите деловой костюм… и сразу целый фрак? А может — хотите кюммель? Недавно один опытный бродячий чудик, из ваших путешественников-богатеев — попросил у меня кюммеля. И сам же удивился, когда я его нашёл. Раскричался на меня. Заставил перелить в свою мятую баклагу. Кюммель, который стоит теперь полторы сотни за бутылку. Я знаю — он хотел надо мной подшутить. Не ожидал, что у меня в лавке окажется кюммель. Удивился очень, когда я всё-таки нашёл бутылку. Раскричался на меня, шлёпнул о прилавок своей большой деньгой. Наверное, специально таскал с собой такую купюру — знал, негодяй, что у меня не найдётся сдачи. Даже напоследок нашёл, чем меня уязвить…

— Но при чём тут я? — задушено спросил Роберт Вокенен.

— Причем здесь вы? — удивился толстяк. — Совершенно ни при чём…

— Тогда зачем вы говорите мне всё это? Почему не сказали ему?

— А с чего вы взяли, что не сказал? Впрочем… да — не сказал… И вы хотите знать — почему?

— Да, — прохрипел Роберт Вокенен, извиваясь, как обессиленная рыбина.

— Оттого, — сказал толстяк, поднимая вверх указательный палец, — что он, чудик этот — всё-таки понимал правила игры. Он был опытный… путешественник… — Толстяк выговорил последнее слово с явным отвращением. — Нацепил брезентовый балахон. Надел тяжёлые стоптанные ботинки. И взял с собой настоящие деньги, а не эти обещания федерального правительства, какими вы передо мной трясёте. Он так же, как и вы, играет в бродягу, но он — хотя бы играет честно… В отличии от вас… У него даже трава застряла в волосах. Вы знаете, что это означает? Он — спал в лесу. А вы — просто натёрли землёй свою лысину, господин приезжий…

— Боже мой, — сказал Роберт Вокенен. — О чём вы говорите?

— Не надо только юлить! — отрезал толстяк, и галстук Роберта Вокенена совершил вдруг ещё один оборот вокруг его кулака. — Я прекрасно вижу, что здесь происходит. Мой дед пришёл жить на эту землю, когда тут были настоящие леса и настоящие луга. Вот он был — настоящий бродяга. Он шёл своими ногами, шёл вслед за солнцем, которое его вело. Он ушёл прочь из вашего мира в свой — по своей воле. Из мира рыхлых пузатых мужчин в дорогих костюмах. Из мира, где таскают вот такую шёлковую пеньку на шеях… — ещё один оборот кулака… галстук Роберта Вокенена затрещал, обтягивая мосластые суставы. Кулак теперь оказался как раз напротив лица Роберта Вокенена — скосив глаза, тот мог рассмотреть крупный рыжий волос, густо колосящийся на фалангах. — Мой дед… Он пришёл на эту землю, в Мидллути, с одним чемоданом за плечами. Он прошёл бы и дальше, но… если вы смотрели на карту… или не клевали носом у окна буса — в полутора днях пешего хода отсюда ему преградил путь глубокий каньон, который потом прозвали Великим — и мой дед не пошёл дальше… вернулся на полтора дня назад.