Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 23)
Именно этот поступок дядюшки Чипса и успокоил Картофельного Боба сильнее, чем успокоили бы его многие и многие корзины сказанных добрых слов.
Он почувствовал, как внутри его что-то затрепетало — медленно и робко. Он смотрел издали, всё ещё насторожённо пригибаясь к земле — но дядюшка Чипс так и не двинулся больше с места. Он ведь уже дошёл до предела — у самых его ног, у носков свободных мальчишеских сандалий, начиналась рыхлая земля, до пуха перетёртая пальцами Картофельного Боба. Дядюшка Чипс ведь обещал ему не заходить дальше, и он не зашёл — просто стоял у края и махал ему рукой, показывая, что всё в порядке.
Дядюшка Чипс — честный и добрый, он помнит обо всём… — Картофельный Боб даже заплакал от жгучего стыда, что так бессовестно напугался его слов. Не поверил дядюшке Чипсу. Едва не обидел его… Торопясь хоть что-то исправить, он вернулся к меже, ещё больше сгорбясь.
— Ну-ну, Боб! — сказал дядюшка Чипс, когда увидел вблизи его мокрое лицо — оно ведь лоснилось и блестело, как смоченная дождём хорошая плодородная земля. — Что ты ревёшь как маленький? Успокойся…
Он протянул руку через межу, и Картофельный Боб поспешил к ней, обрадованный, что Дядюшка Чипс по-прежнему улыбается и прикосновения его по-прежнему приветливы.
Понемногу он успокоился, и воображение вернуло его на обочину федеральной трассы, где дядюшка Чипс, подбирая каждое слово, как ключный мастер подбирает зубцы к механизму сложного замка, рассказывает тучному человеку историю про Картофельного Боба.
И далее было так: «тучный человек, которого Дядюшка Чипс называл Туки, снял фуражку водителя и осторожно положил её на полотно дороги — оборотив в сторону буса жестяной кокардой. Потом он жестом позвал за собой Дядюшку Чипса, и они вместе перешли через обочину и сделали несколько шагов по ломкой подмоченной траве — долой с федеральной трассы, где правила Гильдии Перевозчиков запрещают водителю материться. И там, за обочиной, тучный человек опасливо оглянулся на бус, и сказал Дядюшке Чипсу:
— Да ты охренел что ли, малой?!
Он больше не улыбался — его взгляд был жесток, как сырое осиновое дреколье в лесу. Тогда Дядюшка Чипс тоже отвердел и вытянулся — встал напротив него, широко расставив ноги и по-мальчишески набычиваясь.
— Левый пассажир! — захрипел тучный человек, нарочито понижая голос, чтобы дядюшке Чипсу стало уж наверняка понятно, на какой смертный грех он осмелился его толкнуть. — Да ты хоть знаешь, сколько стоит билет к континентальном бусе на этот маршрут? Меня из гильдии сразу попрут, если кто-то только заподозрит.
— Почему это — левый?! — отрезал дядюшка Чипс. — Ничего не левый. У него ж проездная карта будет. Отметишь её, запишешь в журнал и пробьёшь — всё по закону.
— Какая карта? — взвился на него тучный человек. — Чего ты мне стелешь тут, малой? Есть у него карта — пусть оформляет билет, да едет как все люди.
— Не может он — как все люди…
— Чего это?
— А того! Он — совсем не как все люди… Не как мы… или они… — и дядюшка Чипс украдкой показал на Бус. — Другой он, понимаешь?
Это был, на самом деле, самый тонкий вопрос.
Деликатный, — сказал дядюшка Чипс. Картофельный Боб не знал, что означает это слово — такое сложное и красивое. Зато тучный человек знал его — и, услышав, он хмыкнул и даже попятился. Деликатный. Скажешь тоже…
— Да, — повторил дядюшка Чипс. — Я тебя, Туки, вообще никогда не о чём не просил. И никогда в душу тебе не лез, не рассказывал тебе ничего такого… Вот ты до Папашиного участка тянул, не к Соропу ты заехал, а к Стрезанам. А? Давно, поди, муфта-то у тебя бренчит? Такой ремонт и Сороп бы сделал, наверное, поломка-то — тьфу… Но он плешь бы тебе проел, а Стрезаны плешами не питаются, скажешь нет? Так вот — и я не первого попавшегося водилу попросил, а прошу именно тебя, Туки… Ты ж, вон понимаешь, что значит — деликатно…
Тучный человек насупился и полез за отворот комбинезона. Потом вынул из внутреннего кармана пёстрый платок, размером с хорошее полотенце, и шлепком промокнул шею.»
— А правда, у тебя есть документы, Боб? — спросил дядюшка Чипс, и Картофельный Боб не сразу понял, что он больше не слушает воображаемый чужой разговор, что это обращаются к нему. А потом, когда понял, то открыл рот и стал думать над вопросом, пытаясь отгадать значение ещё одного диковинного слова…
Мягко прошуршал ветер, потревожив шершавую изнанку листьев, задев за ногу Картофельного Боба, шевельнув приоткрытой дверью его дома и тем самым окончательно уведя его мысли далеко в сторону.
Картофельный Боб смотрел на дядюшку Чипса и видел, что тот ждёт чего-то, но не мог вспомнить, чего именно… Собирались пухлые облака над светлыми волосами дядюшки Чипса, и шустрые дождинки — то там, то сям, мелькали в воздухе. Воздух был влажен на языке — как раз такой и полезен для картофельных клубней, он делает их тонкокожими и сочными на всю глубину…
— Так я и думал… — улыбнулся дядюшка Чипс, довольно долго прождав ответа, но так его и не дождавшись.
«И тучный человек, вытирающий шею огромным пестрым платком, думал точно так же:
— Откуда у него проездная карта, если даже документов нет?»
Дядюшка Чипс позвал Картофельного Боба за собой и тот опасливо пошёл.
Мотор тягача успел остыть, и не пугал уже Картофельного Боба так сильно, как раньше. Тягач дядюшки Чипса тоже имел кузов, сколоченный из толстенных досок… правда, поменьше, чем у пикапа, и расположенный поперек машины, а не повдоль — просто объемный деревянный ящик. Доски его бортов были промазучены насквозь и лоснились. Картофельный Боб чувствовал слякотную угловатую тяжесть на его дне. Дядюшка Чипс, однако, не полез в кузов, как поначалу думал Картофельный Боб, а, придерживаясь за рифленую резину колес, взлетел по лесенке и юркнул в кабину.
Картофельный Боб ждал его внизу, запрокинув голову. Кабина была открытой, без стекол — беспорядочное переплетение каких-то ремней свешивалось оттуда. Весели пузатые сумки, внутренности которых бренчали, когда дядюшка Чипс задевал их.
Снова закачались ременные петли — это дядюшка Чипс выбирался наружу. Показался в проёме кабины светлый полотняный угол мешка. Спрыгнув на землю, дядюшка Чипс уронил мешок рядом с собой, выбрав на траве место посуше. Потом распустил узкую горловину и сунул туда руку, слово фокусник, извлекающий змей. Но то, что он вынул — оказалось вовсе не змеей. Это был тёмного цвета матерчатый сверток. Дядюшка Чипс показал его Бобу, и сверток вдруг раскрылся — сам собой — омахнув Картофельного Боба распахнувшимися полами, ослепив ярчайшим пуговичным блеском. Длинные рукава — свесились.
Картофельный Боб ждал, соображая — что же это такое. Тогда дядюшка Чипс чуть потряс этим развёрнутым свертком, избавляя материю от вездесущей здешней серой пыли, и свисающий с его рук костюм послушно пошевелил рукавами, точно короткий человечек, которого дядюшка Чипс держал на весу, ухватив за плечи.
Картофельный Боб почувствовал вдруг, как сужается его горло, и как труден делается каждый новый вдох. Это был настоящий пиждак… вроде того, что Картофельный Боб видел на строгом дядюшке Израиле, или того, что носил дядюшка Санитарный Инспектор, которого Боб видел один раз у ресторанчика тетушки Хаммы. Дядюшка Чипс, держа пиждак в руках, примерил его к плечам Картофельного Боба, отчего тот вдруг засмущался и сгорбился в три погибели, потом протянул пиждак Бобу и терпеливо дождался, пока тот не преодолеет нерешительность и не потянется робко…
На ощупь пиждак оказался совсем не таким, как представлял себе Картофельный Боб — вовсе не мягчайшее одеяние, нежнейшее и невесомое. Пиждак оказался довольно тяжёл, примерно с пригоршню картофельных клубней весом, и походил на хорошо выстиранную рогожу мешковины. Но это все не имело никакого значения. Картофельный Боб стиснул заскорузлые пальцы, и материя подалась под ними… у неё была своя особенная мягкость — так бывает мягка весенняя земля, когда разомнёшь комки и просеешь сквозь пригоршню творожистую мякоть. Картофельный Боб прижался к материи лицом, и ноздри его затрепетали. Свежий запах незаношенной мануфактуры, льняная гладкость блестящего подклада. Пухлые ровные швы, таящие в себе крепкую нить, словно борозда в земле, проведенная пальцем, что таит в себе белёсый стежок молодого корня.
Пуговица нашла какую-то ранку на его щеке — порез от ногтя или царапину сучком — и больно надавила, подсорвав едва подсохшую корочку, и Картофельный Боб разом отстранился, подумав вдруг, что может испачкать драгоценную одежду, как всегда пачкает метеный песок дворика тетушки Хаммы, опускаясь на него коленями.
— Пиждак! — сказал Картофельный Боб — то ли вслух, то ли просто мыслями.
Дядюшка Чипс смотрел прямо на него, держа распахнутый мешок наготове.
— Не бойся, Боб, — сказал он, по-прежнему ободряюще улыбаясь. — Ну-ка, приложи его к себе… нет, не этой стороной… Вот так, правильно. Теперь подержи так… — он отступил назад и внимательно оглядел Картофельного Боба со стороны.
— Так я и думал, — сказал он. — Вы с Папашей примерно одного роста. Эй, видишь это? — он поддел пальцем один из пиджачных лацканов и повернул так, чтобы Картофельному Бобу было видно. Поверх тёмно-серой, в мелкую полоску материи, был пришит какой-то кожаный лоскут — Картофельному Бобу даже пришлось ковырнуть ногтем, чтобы понять, что же это такое.