Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 2)
Воронёное крыло страха.
Танюша — все-таки молодец, — снова подумал я.
Темнота чердака и впрямь пахла кошками.
Я пробирался в темноте пригнувшись, хотя спокойно мог идти в полный рост или даже подпрыгивать. Дело тут вот в чём — дом, в котором я вырос, был старенькой деревянной двухэтажкой, и чердак, на который я лазил в детстве, был шиферным шалашом, стропила которого торчали внутрь, как рёбра во чреве китовом. Сколько шишек было о них набито — и не сосчитать даже. Это страх моего детства — с размаху налететь лбом на скошенный деревянный угол. Я обречён пригибаться на любом темном чердаке, как бы ни была высока его кровля. Воронёное крыло моего страха.
Я увидел тусклый свет впереди, увидел окрашенную им лестницу — творение ещё одного Сварщика… но, видимо, не злого и страшного колдуна, а мудрого мага, сребробородого и ясноглазого. Лестница вела из пахнущей кошками темноты навстречу тонкому серебряному свету. Конструкция из металлических уголков, даже подкрашенная призрачными мазками луны — все равно оставалась неказистой. Подумать только, сказал я себе — сущность волшебника определяется вовсе не его квалификацией, а лишь истинной целью волшебства…
Сказать это Таньке, — решил я. — Пускай поскачет к своему Блокноту. Человек, вообще, особенно счастлив в эти минуты — когда бежит к своему блокноту, чем бы он ни был.
Я отвалил тяжелую крышку и вылез на кровлю — на гудрон, ещё мягкий от дневного солнца, под блестящие звёзды. Здесь было то, ради чего я когда-то до волдырей натёр ладони, елозя туда-сюда ножовочным полотном и морщась от густого, невыносимо фальшивого звучания арматурной струны. Здесь было небо — тихое звёздное задумчивое небо, не растворившее в себе весь неон и всё электричество, которых было так полно на улицах.
Я ткнулся ногой в бетонные ограждения, опоясывающие крышу, и присел.
Освещенный двор лежал внизу, чуть серебрясь тенями на выбеленном асфальте. С этой высоты он казался ровным, словно растянутое полотно в кинотеатре. Огромный светлый прямоугольник внизу, уже распахнутый во всю ширь… и готовый распахнуться и вглубь. Я смотрел на него сверху, невидимый и отстраненный. Ещё пару часов назад я ступал по нему, пересекая двор, когда шёл с работы. А теперь — в нем можно увидеть все, что пожелаешь. Любая история, стоит только её вообразить, тотчас и послушно прокрутится на нём. Так что у меня — тоже есть свой блокнот. Только у меня он значительно больше. Его невозможно сунуть в карман и переехать на новое место. Получается так, что к своему блокноту я привязан навечно. Это не совсем удобно, но что поделать — Блокноты не выбирают…
Как и истории, которые пишутся в них…
Глава 1. Картофельный Боб
Никто не знал количества прожитых им лет, но он уже выглядел старым — был ссутулен работой, сморщен, как дряблый клубень, и грязь вечно селилась под ногтями его.
В густых бровях жили присохшие намертво земляные крошки — утирая с лица едкий пот, он часто и подолгу натирал брови ладонями, перепачканными землёй; и солнце, и дождь, и ветер, перетирающий в пыль частички вскопанного поля, довершали работу — его кожа вобрала в себя близость земли, вцементировала её в свои поры, и от этого всё его лицо, вся его шея и кисти рук обрели землистый оттенок — мучнисто-серый, когда он работал в поле, и с глинистой влажной прозеленью — когда лицо было умытым.
Нос его был похож на картофелину, только что вынутую из земли — сплошь в рябых щербинах и наростах. Кожа щек также вызывала в памяти разрытую весной землю, бугристую, в кустиках сухой щетины, а волосы, о… его волосы, они походили на переломанную, иссушенную морозом ботву — сросшиеся вместе пряди, колтуны… колтуны… и земля в волосах…
Если бы он, утомившись, уснул на своём поле — его бы точно приняли тогда за картофельный куст.
У него наверняка имелось нормальное человеческое имя, но кому ведомо, что там начертано в пыльной метрике на самом дне сундука?
Его называли Картофельный Боб, и у него был Талант.
День цепляется за день, год прорастает из года, полощет дождь поникшую землю, и солнце пожирает её жирный налет по утрам. Медленно, как тающий во рту мятный леденец, тлеют прошлогодние плети, утоптанные в бурт — и отдают земле эту прелую сладость. Земля становится пряной в горсти — он пробует землю языком и остается доволен её вкусом. Небо становится очень высоким, когда он делает так — словно облачный столб, словно труба со стеклянными стенами вырастает над полем, и накрывает его, как перевёрнутый вверх дном высокий стакан — и Картофельный Боб остаётся один, совсем один посреди своего поля, почти неразличимый в обществе гривастых земляных холмов, внутри которых неторопливо и медленно, как жизнь… набухают нежные клубни. Они растут и растут, тесня боками скрипящую землю, и узелки корней по капле тянут в себя — и сладость растительного тлена, и горечь близких дождей, и земную мятную соль. И плети колышутся под ветром, пересыпая земляную крупу… и разлапистые листья, трепеща бледной изнанкой, поют в это высокое небо, кричат в это высокое небо… Когда он делает так… Он набирает землю в пригоршни и, поднеся к лицу, вдыхает запах её, пробует на язык, и земля в горсти вкусна, как творог, как пар над похлебкой, как сырные хлопья… И следующий год тянется нежным ростком из мягкой картофелины воспоминаний, и тает земля, набирая силу, и прах её въедается в кожу и становится частью Картофельного Боба, выражением его лица — и только белки глаз светлеют, когда лунный свет, серебрясь, натекает в них…
Это была его жизнь, его долгая череда умираний и роста, обращений в тёплую слизь и возрождений из праха. Он закрывал глаза, слушая: как корни уходят вглубь… как полезные червяки копошатся в земле — взрыхляя, облегчая им продвижение. Он не помнил, откуда у него это поле — на дне того же, единственного сундука, наверняка хранились документы и на земляной надел, и на дом, приросший бревенчатыми корнями к щеке осинового лога. Его это не интересовало. Он в этом ничего не смыслил. Возможно даже — он не умел читать. По крайней мере, в его доме не водилось ничего, содержащего буквы. Он умел понимать землю и растить картофель — этого было достаточно.
— Это замечательно, Боб! — говорила тётушка Хамма. — Замечательно…
Её гладкая, без единого пятнышка кожа и по-девчоночьи пухлые пальцы, давали понять, что она куда моложе Картофельного Боба, но Боб все равно называл её тётушкой. Он смущенно улыбнулся тётушке Хамме, потёр распухший шелушащийся нос, и снова обнял корзину. Он всегда робел перед тётушкой Хаммой, перед её немыслимо белым передником, перед немыслимо чистой розовой кожей. Шурша юбкой, она прошла вперёд и поманила Боба за собой, и Боб пошёл, озираясь на приоткрытые — из-за жары — двери ресторанчика, пошёл за тётушкой Хаммой на задний двор, где были навесы и длинная скамья.
Задний двор был столь же чист и ухожен, как и фартук тётушки — Картофельный Боб шагал осторожно… привычно пугаясь, когда просыпал со штанин земляную труху. Небо над задним двором тётушки Хаммы висело низко, и Боб сутулился больше обычного, опасаясь задеть небо головой и испачкать. Он поставил корзину на землю перед скамьей, развязал полотенце, прикрывающее корзину, и постелил его на скамью, соорудив по краям бережные складки, затем — опустился коленями на землю и стал осторожно выкладывать картофелины на полотенце… Одну за другой… Бока картофелин были теплы. А также чисты и гладки — совсем как кожа тётушки Хаммы. Картофельный Боб счастливо улыбался, выкладывая их… Одну за другой… Он даже не удержался и погладил одну из картофелин. Им всем здесь нравилось, чувствовал Боб. Нравилось у тётушки Хаммы. Они напевали и мурлыкали тихонько, лежа на полотенце.
Он выложил все… поправил пару последних, уложив их поудобнее, и поднялся, не отряхиваясь. Небо нависало совсем рядом над его макушкой. Он повернулся к тётушке Хамме, которая подобрала висящие полы полотенца, укрыв картофельную пирамиду от солнца, и протянула Бобу другое — свежее…
Пока он с трепетом принимал его, она опустила ему в корзину бумажный пакет с продуктами.
— Замечательно, Боб, — повторила она. — Как всегда, впрочем…
Картофельный Боб смотрел на неё, обнимая корзину.
— Боб… — сказала тётушка. — Ты слышишь меня?.. Мне будут нужны ещё четыре корзины до конца недели. Боб… Четыре… Ты успеешь?
— Да, тётушка Хамма… — сказал Боб, сосредотачиваясь на этом числе. — Четыре…
— Ты ещё кому-нибудь обещал принести? — спросила она.
— Дядюшка Чипс просил две корзины к завтрашнему дню, тётушка Хамма… — сказал Боб.
— Чипс Стрезан? — уточнила она. — Молодой Чипси?
— Да, тётушка Хамма…
— Хорошо, Боб, ступай… — отпустила его тетушка Хамма. — И не забудь — четыре…
Картофельный Боб шёл к своему полю — небо становилось выше с каждым сделанным шагом, и это было хорошо, потому что утро уже кончилось и низкое солнце могло обжечь ему темя, как дно горячей сковородки. Картофельный Боб всерьёз опасался низкого солнца, поэтому старался относить корзины в утренние часы, когда оно ещё было слабым.