Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 4 (страница 39)
Началось.
Мощный голос владыки Филарета заполнил пространство храма, отлетая от каменных стен. Хор грянул «О Тебе радуется…», и звук этот, густой и низкий, пробирал до костей, будто проникал в самую душу.
Я искоса глянул на Алёну. Она стояла рядом, такая хрупкая в своём тяжёлом наряде.
Над челом её сиял кокошник, с самоцветными камнями, а прозрачное покрывало из кисеи струилось по плечам.
Над нашими головами торжественно возложили венцы — символы царской власти и святости брака. К слову, их держали Лёва и Ярослав.
Когда песнопение закончилось, настал черед благословения родителей. Андрей Фёдорович Бледный перекрестил нас широко, размашисто, трижды осеняя крестом:
— Благословляю вас, чада, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.
Княгиня Ольга, не сдержав рыдания, прижала дочь к груди, затем поцеловала её в обе щеки и тихо прошептала:
— Будь счастлива, свет мой…
Подошла очередь моего отца. Григорий, воевода Курмышский, шагнул вперёд, держа в руках старинную икону Богородицы, родовой образ, передаваемый из поколения в поколение. Мне даже показалось, что его руки, привыкшие к рукояти сабли, чуть дрожали. Он посмотрел на меня, потом на Алёну, и в глазах его я впервые увидел безмерную нежность.
— Благословляю, дети, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Да сохранит вас Пречистая во всех путях ваших.
Я увидел, как в уголке его глаза блеснула предательская влага и тут же скатилась в густую бороду. Я не мог поверить своим глазам: Григорий, этот… не побоюсь сказать, суровый, а порой и жёсткий человек, плакал.
Затем началось само таинство. Священник, облачённый в златотканые ризы, трижды обвёл нас вокруг аналоя, на котором лежали Святое Евангелие и Крест.
Филарет возгласил.
— Венчается раб Божий Дмитрий рабе Божией Елене, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.
Он взял общую чашу с красным вином, благословил её и дал нам испить по очереди трижды, как заведено.
После этого священник соединил наши руки, накрыв их епитрахилью, и произнёс:
— Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Храните друг друга, как зеницу ока, любите друг друга, как самих себя. Муж да любит жену свою, как Христос возлюбил Церковь. Жена да повинуется мужу, как Церковь повинуется Христу.
В этот миг, словно ставя печать на свершившемся, над Курмышем ударил колокол.
Я взглянул на Алёну. Она слегка улыбнулась и вложила свою руку в мою. Мы оба знали, что таинство ещё не завершилось. Владыка Филарет жестом показал Лёве и Ярославу, чтобы те сняли венцы, после чего мягко коснулся моего плеча и кивнул в сторону невесты.
— Да скрепят ваши сердца взаимная любовь и верность, — произнёс он. — Ныне пред лицом Господа и свидетелей, да будет целование ваше во имя Его, во славу брака, в свидетельство любви и верности.
Я повернулся к Алёне. Она подняла на меня взгляд, и я осторожно приподнял край её кисейного покрывала, открывая лицо. В храме воцарилась абсолютная тишина.
Медленно я склонился к ней и прикоснулся губами. Сразу говорю, что он был более, чем целомудренный. Но даже так лицо Алёны приобрело красный оттенок.
Мы отстранились, но не разомкнули рук. Владыка Филарет улыбнулся и произнёс:
— Вот ныне вы единое целое. Да хранит вас Господь на пути вашем.
В этот миг звон колокола вновь разнёсся над Курмышем. Я сжал пальцы Алёны чуть крепче, и она ответила мне тихим, уверенным пожатием. Всё было сказано без слов.
Теперь мы были мужем и женой.
Пир горой — это не просто красивый оборот речи. Это когда столы ломятся так, что ножки гнутся.
Мы переместились в гридницу, которую пришлось расширить, разобрав одну из стен и пристроив огромный навес, чтобы вместить всех гостей. Пахло жареным мясом, чесноком, дорогими винами и медами. Гусли звенели, скоморохи, выписанные мною из Нижнего, кувыркались в проходах.
Я сидел во главе стола рядом с Алёной. Она, бедняжка, так и не притронулась к еде, лишь пригубила вино из кубка.
Надо было спасать ситуацию.
— Видишь вон того парня? — я наклонился к ее уху, указывая на Лёву. — Он держал мой венец в храме… — И рассказал ей про случай на великокняжеской охоте, когда мы в лесу медведя встретили.
Алёна скосила глаза.
— Зверя одной стрелой уложил? — с удивлением спросила она.
— Он самый. Великий князь его к себе звал, а он отказался. Сказал, в Москве скучно, медведей мало, а бояр много.
Губы Алёны дрогнули в улыбке.
— А вон тот, хмурый кто такой? Такой серьезный, — прошептала Алёна. — Хммм, почему мне кажется, что я видела его раньше…
— Это Ратмир, — ответил я. — Мой ближник.
Я не стал вдаваться в подробности, что еще полгода назад он был таким же холопом, как и Микита с Гаврилой. Что я купил его, дал оружие, а потом и вольную. В ее мире это могло прозвучать дико. В моем же мире Ратмир, Воислав, Глав, это были не бывшие холопы, а верные соратники, проверенные в боях.
В какой-то момент рядом с нами пронёсся Иван. Он убежал от Нувы, которую приставили сегодня следить за детьми.
— Это Иван, — сказал я просто. — Мой брат.
Алёна удивленно вскинула брови.
— Брат? Но я думала… мне говорили, что твой брат погиб. И матушка умерла.
— Старший погиб. А это младший. — Она посмотрела на меня внимательно, но расспрашивать не стала. Просто кивнула, принимая этот факт.
Тем временем начались дары.
Первым поднялся Ратибор.
— Прими от меня коня, — прогудел он. — Аргамак кровей восточных, летит, как ветер. Ведь такому доброму воину без доброго коня никуда.
Я вышел на крыльцо, где мои холопы, дожидаясь меня, держали под узды прекрасного коня — статного, вороного жеребца, который стоил, наверное, как половина моей деревни. И как бы мне не хотелось запрыгнуть на него прямо здесь и сейчас, но, увы, это было не подходящее время.
Поэтому, поблагодарив Ратибора и его семью за подарок, я всех обнял, после чего вернулся к жене.
Следом выступил Ярослав. Он хитро подмигнул мне и велел слугам внести огромный ларь.
— А это, сестра и брат, вам для уюта, — объявил он. — Стекло богемское, прозрачное, как слеза. Чтобы жизнь ваша была такой же чистой и звонкой.
Два кубка и столько же чаш сияли в свете факелов, вызывая завистливые вздохи женщин. Подарок был царский… И я даже не мг представить сколько Ярослав потратил на него. Потом начали поздравлять остальные. И я был рад, когда вечер покатился к ночи.
Факелы догорали, хмель ударил в головы даже самым стойким.
Настало время главного обряда.
Любава и княгиня Ольга подошли к нам.
— Пора, молодые, — сказала Любава с многозначительной улыбкой. — Опочивальня готова.
Нас провожали с шутками, прибаутками, от которых Алёна заливалась краской до корней волос. И длилось это пока мы не остановились у дверей моей спальни.
Дверь закрылась. Шум пира, музыка и пьяные голоса остались где-то там, далеко.
А мы остались одни.
Алёна стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Плечи её снова напряглись. Вся её княжеская гордость вдруг куда-то делась, осталась просто испуганная девушка.
Я подошел к ней.
— Алёна, — позвал я. Она подняла на меня глаза. И я не стал ничего говорить. Просто взял её лицо в ладони и поцеловал.
Она замерла, потом судорожно вздохнула и… ответила. Неумело, но ответила. Ее руки легли мне на плечи. С каждой секундой скованность уходила, и скоро она стала вести себя увереннее.
Я отстранился первым, глядя в её раскрасневшееся лицо.
— Садись, — улыбаясь сказал я. — Кушать будем?