Тимофей Фёдоров – Solus in Albo (страница 1)
Тимофей Фёдоров
Solus in Albo
Soluёs in Albo
(Один в белизне / Один среди белого.)
«Тот, кто не желает видеть правду в глаза, будет жить в мире, созданном его же страхами.»
Снег здесь не падал. Он существовал. Он был единственной стихией, поглотившей понятия «верх» и «низ». Белое безмолвие, изрезанное лишь ветром — невидимым ножом, который срезал верхушки барханов и швырял ледяную пыль в серое, низкое небо. Пространство давило не холодом, а своей несоизмеримостью с человеком. Оно было слишком большим для одного взгляда, слишком пустым для одной души. Горизонт здесь не обещал ничего, кроме продолжения самого себя. В этой стерильной, бесконечной чаше не было места звуку жизни — только хруст собственных шагов, который тут же воровала пурга, и свист, похожий на плач младенца, застрявший в расщелинах льда.
Среди этой стылой вечности, где даже время замёрзло и превратилось в лёд, стояло то, что раньше называли Большим Домом. Теперь это был просто сугроб с выступающими рёбрами почерневших стропил. Рядом с ним, скрючившись у небольшого костра, сидел человек. Точнее, мальчик. Ему было шестнадцать зим.
«Если долго смотреть на угли, можно увидеть лето, — подумал он, поворачивая над огнём прут с нанизанной рыбой. — Дед говорил, что в углях живут маленькие духи тепла. Интересно, они уже сожрали всю его трубку или только половину?»
Он не улыбался. На его лице с правильными, почти девичьими чертами, застыло выражение спокойной сосредоточенности. Ветер трепал пряди абсолютно белых волос, выбившихся из-под капюшона малицы — таких белых, что они сливались со снегом, оставляя на виду только тёмные, как мокрый сланец, глаза и обветренные губы. Звали его Рин. Просто имя. Короткое, как выдох, как удар сердца, как след на снегу, который заметает через минуту.
— Айк! — позвал он, не поворачивая головы. Голос звучал хрипло, но не от болезни, а от долгого молчания. — Айк, не притворяйся, что ты не смотришь на рыбу. У тебя взгляд горячее углей.
Ответа не последовало. Только ветер бросил горсть снега в лицо. Рин наконец повернулся. Справа от него, почти вплотную к его бедру, лежал крупный белый волк. Густой подшёрсток делал его похожим на огромное облако с янтарными глазами. Волк не шевелился, лишь уши слегка дёрнулись, стряхивая наледь. Рин снял рыбу с прута, осторожно разломил её пополам. Внутри ещё дымилось горячее мясо хариуса.
— Ладно. Убедил. Держи, Айк.
Имя зверя означало «Надежда». Рин протянул половину рыбины волку. Айк аккуратно, одними резцами, принял подачку, даже не коснувшись слюной пальцев хозяина. Рин съел свою половину, почти не жуя, чувствуя, как горячий комок падает в пустоту желудка, лишь на мгновение согревая изнутри.
«Пятнадцать порций осталось, — отметил про себя Рин. — Если Айк будет просить добавки каждый вечер, хватит на...» Он оборвал мысль. Считать дни по рыбе — плохая примета.
Пламя дёрнулось и упало, обнажив чёрную пасть земли. Рин вздохнул и встал. Нужно было возвращаться в жилище. Он называл его «домом», хотя теперь это была лишь одна уцелевшая пристройка, врытая на треть в землю, — зимняя половина того большого строения, где раньше гудели голоса.
Смеркалось. Вернее, серое становилось свинцовым.
Рин шёл первым, прокладывая тропу. Волк поднялся, отряхнулся и двинулся следом. Снег скрипел под унтами.
— Идём спать, Айк. Завтра надо разобрать балку над жилищем Марты. Помнишь Марту? У неё ещё был костяной гребень с оленем. Она всё ворчала, что я чешу тебя этим гребнем.
Он остановился у входа в свою землянку. Вход был занавешен двумя слоями оленьих шкур, смёрзшихся в каменную корку. Прежде чем нырнуть внутрь, Рин оглянулся на свой след. На бескрайней белой глади, подсвеченной последним усилием умирающего дня, тянулась цепочка следов. Два чётких отпечатка человеческих унтов. И цепочки — тонкая, едва заметная борозда. Словно змея ползла по снегу. Это верёвка.
Рин наклонился и поднял с земли конец толстой плетёной верёвки, привязанной к его левому запястью. Второй конец терялся в густой шерсти на шее белого зверя.
— Не отставай, — буркнул он, ныряя в темноту дома. Волк, задев плечом замёрзшую шкуру, скользнул внутрь. Верёвка, соединявшая их, ослабла и упала на земляной пол.
Внутри было теплее лишь потому, что здесь не было ветра. Стены, сложенные из плавника и дёрна, дышали холодом тысячелетней мерзлоты. Рин зажёг жирник — плошку с тюленьим жиром и фитилём из сухой травы. Свет выхватил из мрака неровные стены, и в этом колеблющемся свете ожили лица.
Вся левая стена землянки была изрисована углём. Рин рисовал их всех по памяти, когда Буря улеглась в первый раз, оставив вместо стойбища братскую могилу под снегом. Их было тринадцать. И он — четырнадцатый.
Число. Рин не знал, что на языке древних книг это число называли «чертовой дюжиной». Для него это были просто лица. Напротив входа, самая большая голова с резкими скулами и шрамом через бровь — Ивар. Староста общины. Под рисунком, углём же, Рин старательно вывел родовые знаки — волну и рыбу.
Рин скинул малицу и остался в меховой рубахе. Он взял уголёк из банки и привычным движением подправил линию скулы на рисунке, изображавшем старую женщину.
— Айк, смотри, это Лиза. Помнишь, как она поила тебя оленьим молоком, когда ты был щенком? Она говорила: «У этого зверя душа длиннее, чем дорога на юг». Хорошая была женщина. Смеялась громко, как ворон.
Волк лежал у порога, положив морду на лапы. Его жёлтые глаза следили не за рисунком, а за губами мальчика.
«С того дня, как у Лизы перестало биться сердце, прошло... сорок три рассвета», — подумал Рин, но вслух произнёс другое:
— Она ушла легко. Просто уснула и не проснулась. Я укрыл её тремя шкурами. Там, под холмом, сейчас теплее, чем здесь. Наверное.
Он поставил точку на рисунке и перешёл к следующему — портрету коренастого мужчины с широким носом.
— А это Коля. Рыбак. Он научил меня делать «ставку» под лёд без наживки. Помнишь, как мы с тобой таскали налимов? Он бы сейчас сказал: «Рин, ты идиот, зачем ты разбираешь дом Марты? Там же лучший погреб!» Но мне нужно топливо, Айк. Мне нужно поддерживать огонь. Потому что, когда за мной придут, я должен быть живым. И ты тоже.
Волк не реагировал. Он вылизывал переднюю лапу. Верёвка на его шее была затянута аккуратным узлом, который не душит, но и не спадает.
Рин забрался на лежанку, покрытую сухим мхом и волчьими шкурами. В углу лежала аккуратная стопка: сети с грузилами, костяные крючки и пешня — тяжёлый лом для проруби.
«Если они не вернутся к следующему полнолунию, лёд станет слишком толстым для пешни, — мелькнуло в голове. — Придётся долбить дольше. Руки будут болеть. Айку будет скучно ждать наверху».
Он закрыл глаза, и сразу же перед мысленным взором всплыл тот день. Рёв бурана. Крики оленей. Ивар, старый Ивар, надрывая глотку, орёт: «Уходим к Большому Камню! Там есть люди! Детей и старых оставляем! Рин! Рин, чтоб тебя! Остаёшься за старшего! Мы вернёмся через пять дней!»
Они ушли в белое месиво. Десять мужчин и женщин. Увели последних крепких оленей. С собой взяли самое ценное — меха для обмена, запас еды.
Рин тогда стоял на ветру и смотрел им вслед. У него на левой руке висела эта верёвка. Волк по кличке Айк скулил у его ног. А в домах позади него кашляли кровью раненые охотники и тряслись в лихорадке старухи.
Через пять дней никто не вернулся.
Через десять дней кончилась еда, оставленная на стариков.
На двадцать третий день рухнула крыша восточного чума, похоронив под собой двух близнецов, за которыми ухаживала Лиза.
На сороковой день Рин похоронил последнего из оставленных — деда с обмороженными ногами, который до последнего вздоха твердил: «Они идут, малец, они уже близко».
А потом наступила тишина.
Но это была не полная тишина. Потому что был Айк. Всегда был Айк.
По крайней мере, Рин так помнил.
Правда, иногда, просыпаясь среди ночи от собственного крика — хотя он не кричал, ему просто казалось, — Рин тянулся к верёвке и дёргал её. Верёвка натягивалась. С другого конца раздавалось сонное ворчание. И он успокаивался. Значит, не один. Значит, есть кому ворчать.
Но была одна странность. Одна маленькая, почти незаметная трещинка в его мире. Иногда, просыпаясь раньше обычного, когда серый свет только начинал сочиться сквозь щели в пологе, он замечал, что рыба, оставленная Айку с вечера, лежит нетронутой. А потом он моргал, отводил взгляд на огонь, и когда смотрел снова — рыбы не было. «Наверное, Айк просто ест очень быстро, — говорил он себе. — Или я сам съел её во сне. С кем не бывает».
Он не помнил, когда в последний раз кормил Айка. То есть помнил, что кормил. Рыбой. Разламывал пополам. Протягивал. Айк брал. Но если задуматься — а Рин старался не задумываться, — то рыба всегда исчезала целиком. И его половина, и половина Айка. И в животе у Рина было теплее, чем должно быть от одной половинки.
«Наверное, я просто плохо считаю», — думал он и переводил взгляд на волка. Волк лежал у порога и смотрел на него жёлтыми глазами. И в этих глазах было что-то... неподвижное. Как у чучела. Как у рисунка на стене.
Рин отдёрнул взгляд и уставился в земляной пол. «Не смотри на него так, — приказал он себе. — Когда долго смотришь на что-то, оно начинает казаться странным. Дед Ивар говорил: уставишься на собственную руку — и через час подумаешь, что она чужая. Это всё глаза. Глаза врут чаще, чем уши».