Тимофей Афаэль – Темный Лорд устал. Книга Vlll (страница 22)
Алина снова обратилась к ректору.
— Анатолий Петрович. Забудьте слово «смета». Ваш бюджет — неограничен.
Лисицкий открыл рот и закрыл его, не издав ни звука.
— Любое оборудование, — продолжала Алина. — Любые реактивы и специалисты, которых нужно переманить из других регионов. Если вам нужно что-то для науки — вы это получите раньше, чем успеете закончить фразу.
Она помолчала, глядя на ректора.
— Ваша задача — перековать мышление целого региона. Вырастить поколение, которое будет думать по-новому. Справитесь?
Лисицкий медленно надел очки. Его руки больше не дрожали. Он выпрямился, расправил плечи и посмотрел прямо в камеру, транслирующую его лицо на весь регион.
— Мы вырастим поколение гениев, — сказал он. Голос был тихим, но твёрдым. — Даю слово.
Алина кивнула.
— Я в вас не сомневалась.
Камеры отъехали от Лисицкого, и ректор рухнул обратно в кресло. Он выглядел так, будто пробежал марафон — измотанный, но счастливый.
Степан посмотрел на остальных мэров. У каждого на лице читалось что-то своё. Воробьёв подсчитывал, сколько его шахтёров можно будет переучить. Кротов из Дальнего уже прикидывал, как организовать доставку студентов из отдалённых посёлков. Волкова из Заводского смотрела на голограмму Академии с голодным выражением — у неё в городе было много безработной молодёжи, которая наконец получит шанс.
А в нижних рядах, где сидели простые работники и младшие специалисты, творилось что-то невообразимое. Молодые парни и девушки смотрели на список профессий на экране так, будто это была путёвка в космос. Вместо «иди на завод, гни спину до пенсии» им предлагали стать инженерами-биониками. Вместо беспросветной нищеты — будущее, о котором они не смели мечтать.
Степан снова посмотрел на Хозяина. Тот по-прежнему сидел в своём кресле из корней, наблюдая за происходящим с выражением спокойного удовлетворения.
Он не заводы строил, а людей. Переплавлял их, как руду в печи, превращая в материал для нового мира.
И они были готовы переплавляться.
Алина отступила в тень, и над сценой повисла тишина.
Степан смотрел, как Хозяин поднимается с кресла. Голограмма за его спиной показывала весь регион — сияющую сеть городов, заводов, полей, дорог. Утопию, которая ещё вчера казалась невозможной.
Воронов вышел на середину сцены и остановился.
Двести человек затаили дыхание.
— Империя считает нас бунтовщиками, — сказал он. — Варварами в лесу. Дикарями, которые посмели бросить вызов порядку. Пусть считают.
Он сделал шаг вперёд, и свет голограммы окутал его силуэт золотым сиянием.
— Пока они строят танки — мы строим звездолёты.
Степан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Рядом с ним Воробьёв подался вперёд, вцепившись в подлокотники.
— Пока они делят нефть — мы создаём бесконечную энергию. Пока они латают свои гнилые трубы — мы выращиваем живые города.
Хозяин обвёл взглядом зал. Степану показалось, что он смотрит на каждого из них одновременно.
— Пока они душат свой народ налогами и страхом — мы даём своим людям будущее, которого они заслуживают.
Морозов рядом со Степаном шумно выдохнул. Волкова из Заводского прижала ладонь к груди. Кротов из Дальнего сидел с открытым ртом, забыв его закрыть.
— Вы пришли сюда из умирающих городов, — продолжал Воронов. — Из мест, которые Империя списала со счетов. Вас называли неудачниками. Балластом и обузой для бюджета.
Степан вспомнил, как губернатор Громов смотрел на них как на досадную помеху, которую приходилось терпеть.
— С сегодняшнего дня, — голос Хозяина окреп, — вы больше не «население» и не строчки в отчетах.
Он поднял руку, и голограмма за его спиной вспыхнула ярче.
— Вы — Граждане Эдема. Строители нового мира. И никто — слышите меня? — никто не имеет права отнять у вас этот Рай.
Тишина длилась секунду, а потом амфитеатр взорвался.
Рёв. Крик. Звук, который рождается, когда двести человек одновременно выплёскивают то, что копилось годами.
Люди вскакивали с мест. Аплодировали. Кричали что-то — слова тонули в общем шуме.
Степан почувствовал, как его хлопают по плечу. Воробьёв, с мокрым от слёз лицом, что-то орал ему в ухо — Степан не разбирал слов, но видел счастье в глазах человека, который ещё час назад готовился к худшему.
Морозов стоял, вытянувшись по стойке смирно, как на параде. Он смотрел на Хозяина с выражением солдата, который наконец нашёл командира, за которого стоит умереть.
Волкова обнималась с Кротовым — два человека, которые раньше едва здоровались, теперь держались друг за друга, как родные.
Лисицкий снял очки и прижал их к груди. Его губы шевелились — он то ли молился, то ли повторял что-то про себя.
Медведев из Светлого хохотал, запрокинув голову. Соловьёв из Приречья сидел неподвижно, но по его лицу блуждала улыбка, которая преобразила его покорные черты.
А внизу, в основном зале, творилось настоящее безумие.
Степан стоял посреди этого хаоса и чувствовал, как по его собственным щекам текут слёзы. Он не стыдился их. Сегодня плакали все.
Они пришли сюда из мест, где надежда давно стала роскошью, а сегодня им показали будущее. Настоящее будущее, которое можно потрогать руками. Построить своими силами и передать своим детям.
Степан посмотрел на Хозяина. Тот стоял в центре сцены, окружённый светом голограммы, и смотрел на бушующий зал с выражением спокойного удовлетворения. Просто стоял и принимал их любовь, их благодарность, их веру — как нечто само собой разумеющееся.
Как бог… принимающий поклонение.
Степан вытер лицо рукавом пиджака и засмеялся сквозь слёзы.
Он служил этому человеку полгода. Он верил в него с первого дня. И сегодня — сегодня он понял, что недооценивал его. Всё это время все ещё недооценивал.
Хозяин строил не город, не регион и даже не страну. Он строил новую цивилизацию.
И они все, каждый в этом зале, были её первыми гражданами.
Глава 10
Степь содрогалась.
Земля буквально вибрировала под ногами, и эта вибрация пробивала подошвы сапог, поднималась по костям и отдавалась в грудной клетке. Брусилов стоял на мостике «Цитадели» и чувствовал, как вся мощь Империи движется за его спиной.
Танковые клинья «Медведей» растянулись до горизонта. Массивные, угловатые машины ползли по степи, окутанные чёрным дизельным выхлопом. За ними шли самоходки «Коалиция» — длинные стволы смотрели в небо, готовые обрушить на врага тонны раскалённого металла. В воздухе ревели звенья штурмовиков, оставляя за собой керосиновый след.
А в центре этой лавины двигалась «Цитадель».
Многотонная махина на четырёх гигантских гусеницах. Лес антенн на крыше, орудийные башни по бортам, командный мостик, с которого можно было управлять целой армией. Не машина, а сухопутный линкор. Символ грубой, неотвратимой силы, которую Империя могла обрушить на любого врага.
Брусилов смотрел на эту картину и чувствовал привычное удовлетворение. Пятьдесят лет в армии, из них тридцать на командных должностях. Он видел, как рождаются и умирают мятежи, как горят города и как целые народы склоняют головы перед имперской сталью. Он знал цену порядка — страх и огневая мощь.
Шрам на его лице зачесался. Старая рана, память о Килсонских Чистках. Врачи в Столице предлагали убрать его био-гелем, восстановить кожу так, будто ничего не было.
Он отказался.
Новая кожа — для шлюх и политиков. Офицер носит свою историю на лице. И на руке тоже — там был ещё один шрам, подарок от мятежников. Брусилов собирал эти отметины, как другие собирают медали.
Адъютант подошёл сзади и кашлянул.
— Товарищ генерал-полковник, до периметра противника десять километров.
— Вижу.
Брусилов отошёл от панорамного окна и склонился над тактическим столом.