Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Трактир Веверин (страница 61)
— Что это значит?
— Это значит, что-либо твои руки станут твёрдыми как сталь, либо сердце не выдержит и остановится. Третьего варианта нет.
Лука молчал. Огонь потрескивал в очаге, отбрасывая рыжие отблески на стены, и тени плясали по грудам хлама, превращая комнату в логово какого-то лесного духа. Старик смотрел на свои руки — на эту мелкую, непрерывную дрожь, которая превратила мастера в развалину.
— Год назад я вырезал ангела для церкви в Заречье, — заговорил он тихо, почти шёпотом. — Двухаршинного, из цельного дуба. Настоятель плакал, когда увидел. Говорил — живой, совсем живой, будто сейчас взлетит. А теперь я ложку до рта донести не могу, половина каши на полу оказывается.
Он поднял трясущуюся руку, посмотрел на неё с такой ненавистью, что мне стало не по себе.
— Это не жизнь, повар, а наказание. Видеть в голове каждую линию, изгиб, знать, как должен лечь резец — и не мочь ничего сделать. Просыпаться ночью от того, что руки дёргаются сами по себе, как у паралитика. — Он сплюнул в угол. — Лучше сдохнуть разом, чем гнить заживо.
Я молча ждал, пока он выговорится. Это было нужно ему, а не мне.
— Давай сюда, — Лука протянул руку к флакону и я отдал ему склянку.
Он взял её обеими ладонями, прижал к груди, словно величайшее сокровище. Дрожь в пальцах усилилась — то ли от волнения, то ли болезнь издевалась напоследок.
— Если не сработает… — начал он.
— Если не сработает, я похороню тебя как положено и присмотрю за собаками.
Лука хрипло рассмеялся, обнажив щербатые жёлтые зубы.
— Практичный ты, повар. Нравишься мне. Другой бы начал сопли жевать, утешать, говорить что всё будет хорошо. А ты — как есть.
— Я не умею врать.
— Оно и видно.
Он поднёс флакон к глазам, посмотрел сквозь стекло на густую ртутную жидкость. Потом перевёл взгляд на меня.
— Если сработает — вырежу тебе дракона. Такого, что черти обзавидуются.
— Договорились.
Лука выдернул пробку зубами и поднёс флакон к губам.
Глава 20
Лука запрокинул голову и влил в себя эликсир одним глотком.
Я смотрел, как густая жидкость исчезает в его горле, как кадык дёргается, проталкивая её внутрь. Секунду ничего не происходило.
Потом старик открыл рот, чтобы что-то сказать — и замер.
Глаза его расширились так, что белки стали видны целиком. Он схватился за горло, захрипел, и я уже подумал, что всё пошло не так, что пятьдесят шесть процентов выпали не в мою пользу…
А потом начался сухой и громкий треск, как будто кто-то ломает охапку хвороста. Звук шёл изнутри Луки. Трещали его руки, пальцы и суставы. Старик выгнулся дугой, и я увидел, как под кожей его предплечий вздуваются чёрные линии. Вены темнели на глазах. Эта тьма расползалась ветвистым узором от запястий к локтям.
Лука беззвучно закричал, только рот его был распахнут в немом вопле, а из горла вырывается сиплый свист.
Я стоял и смотрел.
Вмешиваться было нельзя. Эликсир работал, очищал нервные пути, выжигал болезнь и выращивал новое на месте мёртвого. Любое воздействие сейчас могло убить старика вернее, чем сама болезнь.
Треск усилился. Лука рухнул на колени, вцепился здоровой рукой в край лежанки. Чёрные линии добрались до плеч, поползли по шее, и на мгновение мне показалось, что его сейчас разорвёт изнутри, что я переборщил с дозировкой и моя кровь сделала эликсир слишком сильным…
Вдруг повисла тишина.
Она обрушилась так резко, что у меня заложило уши. Треск оборвался на полузвуке, чёрные линии под кожей начали бледнеть, растворяться и исчезать. Лука застыл на коленях, согнувшись пополам, тяжело дыша.
Я замер в ожидании.
Вдруг старик медленно поднял руку. Поднёс её к лицу, повернул ладонью к себе, потом от себя. Пальцы его больше не дрожали. Он их согнул и разогнул нарочито медленно, проверяя отзывчивость.
— Господи… — прошептал он. — Боже мой…
Я выдохнул.
Я закрыл интерфейс. Потом займусь.
Лука поднялся на ноги, пошатываясь. Лицо его было мокрым от пота, глаза блестели лихорадочным огнём. Он смотрел на свои руки так, как верующий смотрит на явленное чудо.
— Они слушаются, — голос его дрожал, хотя руки были неподвижны. — Повар… они слушаются…
— Я вижу.
— Год… — он сглотнул. — Целый год я не мог… А теперь…
Старик метнулся к куче хлама в углу и начал рыться в ней, отбрасывая тряпьё, обломки, какие-то склянки. Вытащил деревянный ящик, сдул пыль, открыл. Внутри лежали резцы — десятка два, разных форм и размеров, тускло блестящие в свете очага.
Лука схватил один из них, повертел в пальцах. Движения были точными, уверенными, без тени той проклятой дрожи, которая превращала его жизнь в ад.
— Дерево, — пробормотал он. — Мне нужно дерево. Где-то тут был чурбак…
Он снова нырнул в хлам, выволок на свет обрезок размером с два кулака. Уселся прямо на пол, прижал чурбак коленями и полоснул резцом по поверхности.
Стружка упала на пол идеальной спиралью.
Лука засмеялся. Тихо, потом громче, потом в полный голос — счастливым безумным смехом человека, которому только что вернули смысл жизни. Резец мелькал в его руках, стружка летела во все стороны, и на глазах бесформенный чурбак превращался во что-то осмысленное.
— Год, — бормотал он, не прекращая работы. — Год без этого. Год сидеть и смотреть, как руки трясутся. Видеть в голове картинку и не мочь её вырезать. Год…
— Лука.
Он не слышал. Резец впивался в дерево снова и снова, высекая линии, углубления, изгибы. Старик работал с яростью голодного, дорвавшегося до еды.
— Лука!
— А? — он поднял голову и уставился на меня дикими глазами. — Чего тебе?
— Дракон для вывески. Помнишь уговор?
— Да-да, — Лука нетерпеливо отмахнулся. — Сделаю. Через неделю приходи. Нет! Сам принесу!